— Вейде! — говорит коронный гетман. — С нынешнего дня пану Габелетто быть неотлучно при моей особе.
Юлиан Габелетто еще ниже склоняет голову перед коронным гетманом литовским.
— Слушаю ясновельможного пана гетмана,— поспешно откликается Вейде.
3
Возвращаясь из-под Охматова в Чигирин, где ужо ожидал его Тохтамыш-ага, посол нового крымского хана Магомет-Гирея, Хмельницкий не раз останавливал свой усталый взгляд на белоголовых хлопчиках, точно воробьи сновавших у дороги. Глядел на малышей, думал радостно: «Вот им суждена иная доля. Может быть, проживут без раздора и войны. Без издевательств и обид. Шляхта польская, басурманские орды не будут им страшны. — Но тут же подумал: — Чтобы это осуществилось, предстоит еще биться, не щадя жизни, не год и не два. Теперь, когда с Москвой соединились, своей цели достигнем».
Хмельницкий задумался, вздохнул. Мысли его обратились к иному. Когда въезжали в Белую Церковь, в памяти снова возник далекий день той рады, на которой он услыхал от казаков страшное и презрительное слово: «Позор!»
Это была ему награда за тог проклятый Белоцерковский договор. Хорошая награда! Едко улыбнулся сам себе: заслужил такую после Берестечка. Что иное могли кричать казаки на раде?
У собора Хмельницкий приказал остановиться. Вышел из кареты, острым глазом сразу отыскал среди кладбищенских надгробий серый камень. Снял шапку, неторопливо подошел к нему. Томиленко с казаками шагали позади.
Наклонясь над камнем, Хмельницкий прочитал вслух:
«Здесь похоронен казак Федор Свечка, который служил матери-отчизне, жизни своей ради свободы ее лишился...»
Будто из-под земли поднялся и стал перед глазами Хмельницкого Свечка. Внимательный, добрый взгляд, ясный, чистый лоб...
Высоко в небе светит солнце. Манит далекая лазурь. Осокори у соборной ограды таинственно шумят зеленой листвой, не увидит этого и не услышит уже никогда Федор Свечка — ни голубого неба, ни стройных осокорей, ни шума листвы...
Хмельницкий горько вздохпул. Сказал с грустью:
— Спи спокойно, Федор Свечка!
Четверка лошадей, быстро перебирая коваными копытами, легко мчала гетманскую карету; есаул Лученко и двое казаков едва поспевали за ней.
По обеим сторонам дороги плыли навстречу белые хатки в тени вишневых садов. Перед хатами по тынам вился хмель и выглядывали на дорогу оранжевые подсолнухи. Из овражков, с лугов приятно веяло прохладой.
Было воскресенье. Гетманская карета, прогрохотав колесами по высокой гребле, весело покатилась под гору, въезжая в Байгород.
У церкви, на поросшем травой майдане, дивчата в цветах и лентах, молодицы в парчовых очинках, плисовых безрукавках и широких пестрых юбках стояли, взявшись за руки. Видно, только что кончилась служба. Дьячок запирал церковь.
Дед Лытка набивал люльку и жмурился на яркое солнце уже слабыми глазами. «Какого еще беса несут эти хватские кони?» — подумал дед, безуспешно пытаясь добыть огонь из трута сбитым огнивом.
Хмельницкий приказал остановить лошадей. Джура Иванко, сидевший напротив гетмана, проворно откинул подножку, по Хмельницкий, точно за спиной не было пятидесяти с лишним лет, легко спрыгнул на землю,
Его узнали. Дивчата загомонили;
— Гетман!
— Ей-богу, гетман!
Дед Лытка уронил люльку. Забыл на ступеньках кисет. Растолкал дивчат, остановился перед Хмельницким, окаменел.
— Здравствуй, казак! — поздоровался гетман, протягивая руку.
Затряслась белая Лыткина бородка, ноги подкосились, вот-вот на колени упадет. Да неужто это Хмель? И, сам не зная, что говорит, недоверчиво спросил:
— Ты гетман Хмель?
— Как будто я! — со смехом ответил Хмельницкий. — Что руки не подаешь? Уж не сердит ли на меня? Может, я обидел тебя когда-нибудь?
— Нет, пан гетман, нет, твоя ясновельможпость! — Лытка обеими руками схватил руку гетмана. — О том только и думал, как бы перед смертью тебя повидать! — признался, не выпуская гетманову руку. — Такого о тебе наслышан...
— Какого? — спросил весело Хмельницкий.
— И злого и доброго,— заговорил уже смелее дед, озираясь на толпу, выраставшую вокруг него и гетмана. — Но ты не гневайся,— успокаивал он гетмана,— сладкого слижут, а горького выплюнут. Вот и хорошо, что ты не сладкий и не горький...
— А какой же? — спросил Хмельницкий,
— Терпкий, как терновник,— выпалил Лытка, отпускай руку Хмельницкого,
Запыхавшись, вынырнул из толпы войт Товстонос. На оловянной тарелке, устланной вышитым рушником, поднес с поклоном гетману круглый хлеб и соль.
Хмельницкий принял. Прикоснулся губами к хлебу. Передал джуре.
— Как поживаете, побратимы?
Не ожидая ответа, сказал:
— Живите покойно. Этим летом жолперы сюда не придут. Разгромили мы их под Уманью.
— А мы уже беспокоились,— вмешался Лытка. — Хотели на помощь тебе, гетман, идти.
— Ты уж отдыхай, казак.
У Лытки даже голова закружилась. Господи! Вот уже второй раз перед всем миром называет его гетман казаком. Разве так обращался к нему кто-нибудь из панов?
— Как село зовется, войт?
— Бангород, ясновельможный пап,— ответил, кланяясь в пояс, Товстонос.
Не знал, что же дальше делать: то ли приглашать гетмана к себе на обед, то ли велеть в колокола ударить?
— Байгород, говоришь? — Хмельницкий повел бровью. — А Явдоха Терновая где?
— В своей хате, видать, ваша милость,
— Только что из церкви ушла,— отозвался кто-то из толпы.
— Повидать бы ее хотел,— сказал Хмельницкий.
— Сейчас велю покликать,— засуетился войт.
— Не надо, мы сами к ней пойдем.
— Да оно далеченько,— забеспокоился Товстонос. — Пригорки да овражки, не с руки будет вашей милости... Способнее каретой доехать...
— А ну, пошли пешком.
Хмельницкий весело махнул рукой, приглашая всех за собою, и зашагал в своих сафьяновых сапогах вдоль пыльной улицы. Детвора бежала рядом, заскакивала вперед, дивчата, взявшись за руки, шли позади. Дед Лытка, отпихивая плечом Товстоноса, все норовил шагать с гетманом в ногу. Показывал на сожженные усадьбы:
— Татары и ляхи память по себе оставили.
Появился откуда-то Логвин Ракитный. Шагал, как аист на своих длинных ногах, Войт поглядывал на него подозрительно. Не приведи господи, еще пожалуется гетману. На всякий случай, чтобы избежать зла, ткнул ему в руку свой кисет. Подумал: «Курн, ирод! Пес с тобой». Но Логвин кисет возвратил — не до тютюна было сейчас. Ловил глазами каждую морщинку на гетманском лпце.
Хмельницкий расстегнул кунтуш. Снял бархатную шапку, отороченную собольим мехом, и надвинул на голову хлопчику, что крутился под ногами. Голова хлопчика потонула в шапке.
— Как звать? — спросил Хмельницкий, наклонясь над хлопчиком.
— Микола,— смело ответил хлопчик.
Хмельницкий положил ему руку на плечо.
Хлопчик вдруг смешался, вырвался и побежал. На шапке сверкало павлинье перо. Миколку тесной стеной окружила детвора.
В сердце Хмельницкого теплой волной шевельнулась зависть к Миколке.
— Ишь казакует,— засмеялся Лытка.
— Как бы шапку не попортил,— забеспокоился Товстонос.
А у Лытки сердце зашлось. То билось бешено, то замирало. Обязательно пужно ему с гетманом потолковать, но слова не шли с языка. Куда девались? То, бывало, дол-гими ночами вел с ним разговоры до самого рассвета, а теперь, когда выпало счастье идти с ним плечо к плечу, не хватало слов.
Ветер приятно освежил голову Хмельницкому. Сдержанный гомон голосов доносился сзади. Он оглянулся. Все село шло за ним. Дивчата, бабы, мужчины. Мелькнула мысль: «Вот это войско! Разве пойдут так за Потоцким или за Радзивиллом?» Усмехнулся, подмигнул Лытке, ткнул кулаком в бок Товстоноса. Радость наполняла сердце, пенилась через край.
Явдоха Терновая еще издали увидела толпу. Хлопцы, присланные Товстоносом, говорили, перебивая друг друга:
— Бабуся, сам гетман к вам идет!
— В шапке с пером, чеботы красные, шпоры звенят..,