— А сабля так и сверкает...
— Кунтуш из такого кармазина, что у панов не бывает...
Явдоха Терновая слушала детский щебет. Глядела на дорогу. Вот он, гетман. Сразу узнала. Шагает легко. И Лытка с ним рядом. Улыбка скользнула по губам Явдохи. И сразу слезы набежали, затрепетали на ресницах. Хмельницкий был уже близко. Поклонился, как матери, и спросил:
— Как поживаешь, пани-матка? Ну-ка, покажи дворец твой...
...Сидел в землянке, в красном углу, под иконой. Над головой потрескивала лампада. Дед Лытка примостился на пороге. Явдоха поставила перед гетманом крынку молока, налила кружку, нарезала хлеб ломтями. Хмельницкий выпил с удовольствием. Вытер усы. Обвел глазами чистые степы землянки.
— Живешь как казачка,— заговорил он погодя. — Сын твой хорошо воюет. Шляхту выгоним навсегда — лучше тогда заживете, люди,— это он сказал уже не только Явдохе, а Лытке и Товстоносу, который стоял, прислонясь плечом к косяку, Ракитному, усевшемуся прямо на пол, Миколе, выглядывавшему из-под гетманской шапки.
Байгородцы толпились во дворе. Разве всем в землянке у Явдохи уместиться! Есаул Лученко времени зря не тратил,— рассказывая кареглазой молодице про Чигирин и Киев, незаметно пожимал ей руку.
— А осилим шляхту и басурманов? — спросил Лытка и сам испугался: можно ли такое спрашивать у гетмана? Не прогневается ли на него?
Хмельницкий внимательно поглядел на деда. Ответил твердо:
— Осилим. Москва нашу руку держит. Под Смоленском войско стрелецкое стоит. Многие города и села на Белой Руси уже поддались нам. Непременно побьем шляхту. Пускай себе сидят на Висле, а сюда не суются. Нам чужого не нужно, но и нашего не тронь.
— А татары? — не успокаивался Лытка. — Лишь бы татары сюда не пришли...
— Не пустим их, дед, не пустим. Крепко надейся на мои слова.
Явдоха подлила в кружку молока. Сказала тихим голосом:
— Не пускай их, басурманов, сюда, гетман. Только начали жить по-людски, а придут они — снова горе и слезы, смерть одна... — Кивнула головой на Миколку, он все еще стоял в гетманской шапке. — Отец и мать у него басурманы в ясырь угнали, сиротой остался. не пускай, гетман, татар и ляхов, не пускай сюда.
Тихо стало в землянке. Хмельницкий допил молоко. Поднялся. Сказал горячо:
— Не пущу! Ни ляхов, ни басурманов. Будьте в надежде на меня, люди!
...И через три дня, слушая у себя, в посольской палате, хапского посла Тохтамыш-агу, не забывал этих слов: «Но пускай их, басурманов, в край наш». А того, чтобы пришла хищная орда грабить и разорять край, мучить людей, угонять в полон тысячи и тысячи невольников, жаждали и король Речи Посполитой, и король шведский, и венецианский дож. Иезуитское отродье прямо из кожи лезло, лишь бы скорей орда появилась на Украине. Знали, псы,— это будет нож в спину Хмельницкому. Но Хмельницкий знал также, что орде решиться на подобный шаг именно теперь тоже нелегко. Новый хан должен на первых порах остерегаться. Проиграет битву — и прощай ханство.
Хмельницкий знал от своих людей, что в Бахчисарае посол короля Речи Посполитой панок Яскульский подговаривал Магомет-Гирея не мешкая послать войско на помощь королю, против казаков. Яскульский льстил новому хану, называл его Батыем. От имени короля обещал: когда они одержат победу над Хмельницким и Москвой, возьмет себе Магомет-Гирей царства Астраханское и Казанское. Более того — король не будет возражать, если орда придет в Москву и Киев.
Хмельницкому стало известно: Яскульский настаивал на том, чтобы хан разделил свою орду на две части: одну выслал на помощь Радзивиллу, а другую — Потоцкому.
Поражение, понесенное ширинским князем, несколько охладило беев и мурз. Магомет-Гирей без дозволения Стамбула и пальцем боится шевельнуть.
Все это предвидел Хмельницкий и раньше, а после уманской победы над Потоцким он мог держаться еще тверже.
Сейчас, когда Порта была занята войной с Венецией, возобновление морских походов донских и запорожских казаков было для нее большой угрозой. Опасаясь этого, Порта приказала хану медлить, тянуть время. Хмельницкий и это знал. Оттого, сколько льстивых слов ни ткал Тох-тамыш-ага, что бы ни говорил, Хмельницкий только улыбался, подливая послу в хрустальный кубок доброй мальвазии.
Силуян Мужиловский, как только посол замолчал, чтобы перевести дыхание, облил Тохтамыш-агу любезной улыбкой, показав ровные белые зубы, и сказал, по привычке наклоняя голову к левому плечу:
— Если и вправду мудрый диван хана Магомет-Гирея пребывает к нашему краю и к гетману нашему по-прежнему благосклонным, почему же визирь Сефер-Кази обещал послу Яскульскому двинуть орду против нас и Москвы? Ведомо хаиу и дивану, что мы договор с крымским царством соблюдаем и никакого нарушения его не допускаем.
Тохтамыш-ага блеснул раскосыми глазами.
— Султан велел хану идти войной на Московское царство, а не на гетмана.
Хмельницкий удивленно поднял брови. Посол заговорил так впервые. Шебеши-бей, сидевший в Чигирине три месяца, о том и не заикался.
— Как же вам идти войной на Московское царство,— спросил Хмельницкий, не выпуская трубки изо рта,— если мы под рукой царя Московского?
— А вы дома сидите,— хитро усмехнулся Тохтамыш-ага,— от ляхов обороняйтесь, а мы свое будем делать.
Хмельницкий заглянул в бегающие глаза посла. Положил на стол трубку. Сказал коротко:
— Того не будет. Пойдете войной на Москву — все равно с нами воевать начнете. На Сечи стоят мои отряды, и в Кодаке стоят. И еще будут полки, сколько понадобится. Встретят вас за Перекопом. Знайте о том.
Мужиловский с беспокойством поглядел на Хмельницкого: «К чему такая откровенность?» Но Хмельницкий не обратил внимания на предостерегающий взгляд полковника.
— С тем отпускаем мы тебя, пан посол, дабы ты все это передал нашему брату хану Магомет-Гпрею. Если вам наша дружба горька, то слаще ее вы все равно не найдете. Мы давний договор с вами рушить не станем, если вы первые его не порушите. А коли порушите,— Хмельницкий повысил голос, легонько ударил рукой по столу,— коли порушите, то вините потом себя, и только себя.
— Много земель разгневали вы тем, что поддались под руку царя Московского,— сказал резко Тохтамыш-ага.
— Мы ничьего гнева не боимся,— ответил Хмелъницкий,— кроме божьего да царского. А царей чужеземных гнев нам не страшен. Если же хан, польстившись на деньги, которые ему паны-ляхи обещают, хочет договор с нами нарушить…
Тохтамыш-ага протестующе замахал перед собой руками.
— Хан одного хочет,— чтобы ты, ясновельможный гетман, от Москвы отступился. — Ханский посол прижал руки к сердцу. — Зачем тебе с нею союз заключать? Султан на тебя в гневе, король польский в гневе, император римский в гневе,— Тохтамыщ-ага загибал пальцы на правой руке,— князь Ракоций прямо ногами топочет, так зол на тебя, воевода Стефан к хану послов присылал, что будет его поддерживать, если пойдет светлый хан войной на тебя.
Тохтамыш-ага начал загибать пальцы на левой руке.
— Король шведский Карлус тоже отписал в Стамбул, что пошлет своих солдат воевать тебя, ежели от Москвы не отступишься...
Хмельницкий с нескрываемым ехидством спросил:
— А что ж ты еще не посчитал папу римского, венецианского дожа, курфюрста саксонского, французского короля...
Хохотнул коротко. Вытер ладонью лоб. Поднял глаза на Тохтамыш-агу. Тот не выдержал злого блеска его глаз. Смешался. Подумал про себя: «Гяур! Настоящий гяур!»
— Скажи, посол, хану: надежда наша на царя Московского, и от Москвы мы не отступимся, пока у нас душа в теле. И дети наши того не сделают, и так же будут поступать дети детей наших, и никогда на свете такой измены не произойдет, потому что в союзе нашем, который мы в Переяславе заключили навеки, на который присягу дали всем народом,— жизнь наша!
Хмельницкий поднялся, давая понять, что переговоры окончены.
Встал Тохтамыш-ага.
Стоял, опершись руками о край стола, Силуян Мужиловский.
У Хмельницкого дергалась бровь. «Довольно попил я стыда из вашего кубка мира. Теперь не те времена! Не те!» Чуть не сказал вслух: «Теперь уже не тот пан, за кого хан!» Заместо того сказал твердо: