— А ну-ка, есаул, зайдем да поглядим, где счастье живет...
На миг подумал: вот как просто! А сколько людей мучаются, страдают и умирают, так и не увидав этого счастья! А оно вон где, здесь, на Подоле, у них под боком живет!
Нагнув голову, едва протиснул свои широкие плечи в узенькую дверь. Толкнул ее погой. В корчме было чадно. В углу на помосте сидели музыканты. Скрипка, бубен и цимбалы. За прилавком хозяйка расставляла на подносе чарки, медведики, куманцы, графины. Пахло жареной колбасой, чесноком, защекотало в носу от запаха питьевого меда.
Сел с Лученком за стол. Шапку положил рядом на скамью. «Без нее не так быстро узнают»,— сказал сам себе. На них и в самом деле не обращали внимания. Дивчина с нитками монист и дукатов на шее, в вышитой сорочке, оправленной в исподницу, протопала сапожками к столу и, поклонясь, певуче спросила, что панам угодно. Получив ответ, не замедлила поставить перед Хмельницким и есаулом куманец меду и две чарки.
Лучепко озирался по сторонам. В корчме было несколько казаков, пели они неразборчиво, нестройными голосами. Немного подальше, у стены, сидели двое эфиопов в чалмаx, а за ними с десяток селян; рядом с музыкантами двое монахов что-то рассказывали друг другу, стуча себя в грудь. Лученку такое общество не очень пришлось по душе. Другое дело, кабы один был, а то...
Хмельницкий попивал медок. Расстегнул кунтуш, рубаху. Оперся локтями о стол, прислушался к гомону. Невольно подумал: вот зашел он сюда, сразу видно — не простой человек, вроде бы пан, а никто и внимания не обратил. Однако Хмельницкий ошибся.
К столу подошел старичок. Седые усы закрывали ему рот и подбородок. На нем был зеленый выцветший кунтуш, а сбоку, на красном поясе, висела кривая татарская сабля в украшенных инкрустациями ножнах.
Хмельницкий подвинулся на лавке. Сказал радушно:
— Садись, казак!
Старик охотно сел. Толкнул локтем Хмельницкого. Блеснул глазами из-под насупленных бровей, удивился:
— А узнал казака, пан гетман!
Лученко покосился на старика.
Хмельницкий тихо спросил:
— А кто ж тебе сказал, что я гетман?
Старый задвигался, замахал руками, обиделся:
— Да разве мне память затуманило? Вот ты меня забыл, да и откуда тебе всех помнить, много нас у тебя... А чтобы я не узнал тебя?.. Что ты!
— Ты не шуми так, дед,— попросил Хмельницкий. — А то...
Старичок догадался. Подмигнул хитро:
— Не хочешь, чтобы люди узнали... Нехай!
— Еще меду, дивчина! — крикнул Лученко, угадав желание гетмана.
Хмельницкий налил из поставленного на стол куманца меду в кружку, пододвинул деду. Тот взял ее цепкими пальцами, глянул довольно на гетмана,
— Я тебя под Пилявою видал...
— Давно это было...
— Известно, не месяц назад. Мне уже тогда шестой десяток кончался.
— Теперь сколько?
— А я не считал. Нехай моя баба считает, то ее забота.
— Что ж, выпьем? — предложил Хмельницкий.
— Выпьем,— согласился старый. — Твое здоровье! Будем!
— Будем! — ответил Хмельницкий.
И в памяти сразу возник январский день, майдан, полный народом, и тот громовой отклик от самого сердца: «Будем!»
— И я в Переяславе был,— сообщил старичок. — Ты меня не видал, а я тебя видел. Ты вроде бы малость похудел, но это лучше — нам с тобой в наши годы сало только помеха.
Господи, да это тот самый дед! Вспомнил. Ведь это он глядел ему прямо в глаза, каждое слово ловил. Стоял перед красным помостом с батожком в руках, опираясь не него... И, обрадовавшись, Хмельницкий сказал о том деду:
— Э, да у тебя, я вижу, память добрая!
Дед так и подскочил на скамье.
Лученко цедил медок, поглядывал по сторонам.
— А на Икве тогда хорошо ляхам припекли! Покойник Кривонос дал-таки им перцу! Да и ты тогда на коне скакал красиво! Как ветер! Куда там!
— Много лет утекло.
— Известно. А мы тогда, пан гетман, сомневались в тебе. Куда наклонишься? До короля, а не то до басурманского султана... А напрасно сомневались. Ты надежды оправдал наши. За то и любим тебя, хоть и на руку крут, и панам потакаешь... Потакаешь! Э, ты не перечь, не гневи на правду. Она глаза колет, а кто тебе скажет ее, как не я? Никто не скажет,— уверенно проговорил старик.
— Тебя как величать, казак?
— Ты от слов моих не беги. От правды, гетман, не сбежишь. Она все равно нагонит. А звать мепя Онисим Многогрешный.
— Много, видать, грешил род твой,— пошутил Хмельницкий.
— Не считал тех грехов. Не к святым в реестр собираюсь...
Дед замолчал, налил гетману и себе меду. Мигнул глазом на Лученка.
— Что ж этот казак, стережет тебя?.. — Поспешно добавил: — Стереги, стереги, сынок. — Налил и ему меду в кружку. — Хорошо береги. Такого гетмана у нас не было,— невесело покачал головой,— да и вряд ли будет скоро!
— Без таких казаков, как ты, какой я гетман? — сказал Хмельницкий.— Выпьем, Онисим Многогрешный, за твое здоровье.
— А я за твое выпью. Будем!
— Будем!
Ударили цимбалы, застонала скрипка, бубен рассыпал мелкий дребезг. Двое казаков пошли вприсядку.
— Эх,— махнул на них дед рукой,— разве так танцуют! — Нагнулся к плечу Хмельницкого, заговорил: — А я к тебе в Чигирин собирался. Челом бить на пана нашего, твоего полковника Силуяна Мужиловского. Чинши начал править такие, что скоро от Киселя или там от Потоцкого не отличишь.
У Хмельницкого задергалась бровь. Крепко стиснул пальцами край стола.
— Народ стонет, неладное говорит... Того и гляди, как бы хуже не стало. У него правитель Скорупа — ну чисто сатана, горше ляха. А ведь, скажи на милость,— в одной церкви молимся, да и поп с этим управителем одним ладаном дышит... Сказано, видит пастырь овцу свою...
Многогрешный заметил, что Хмельницкий опечалился, тронул пальцем за локоть:
— Ты к сердцу не принимай, а полковнику прикажи, чтобы так не поступал. Люди недаром приговаривают: «Панy поклонись, а подпанка берегись...» Да, видать, не только он, а и другие из старшины спешат золотом карманы набить.
— Ироды! — кинул тихо Хмельницкий. — Ступай, дед, к себе. Будь за меня надежен. Скажи людям: осилим панов-ляхов, татар за Перекоп не пустим — другая жизнь пойдет.
— Оно конечно,— обрадовался Многогрешный,— да и теперь погляди: хотя бы спим в селах спокойно, ни ляхов, ни татар не боимся. Первое лето у нас нынче такое. А все почему? Москва за нас грудью стала.
— Знают о том люди? — радостно спросил Хмельннц-А кий.
— А как же? Тем только в беде и утешаются...
— Пора мне идти, казак. — Гетман сунул руку в карман, но Многогрешный ухватил за локоть обеими руками.
— Нет, нет, и не подумай! На всю жизнь обидишь! Мне слово твое нужно, рука твоя, а не золото... Пес с ним! Оно нашему брату казаку добра не приносит.
— Твоя воля,— согласился Хмельницкий,— а доведется в Чигирин попасть, будешь гостем дорогим.
— Пожалуй, уж на том свете встретимся,— ответил печально дед. — Да чур eй, курносой! Там, где мы, смерти нет, а где смерть, там нас нету!
...Еще долго стоял Онисим Многогрешный возле корчмы под вывеской «Здесь живет счастье» и глядел вслед Хмельницкому,— покачиваясь в седле, тот подымался в гору.
Воротясь в корчму, Многогрешный засмеялся и весело-крикнул:
— Эй, казаки-гуляки! Знаете ли вы, с кем я мед попивал за этим столом? С самим гетманом Хмелем!
— А ведь я так сразу и подумал! — хлопнул себя pyкой по лбу казак, перестав плясать.— Сам Хмель. Эх ты, старикан, чего не сказал? Мне он до зарезу нужен!
— Всем нам он нужен,— довольный, утешил казака Многогрешный и попросил шинкарку: — А налей-ка мне, молодичка, водочки...
5
Онисим Многогрешный не выходил из памяти. Когда сели обедать — гетман, Мужиловский и Павло Яненко, — никто не понимал, почему Хмельницкий так мрачен и молчалив.
Мужиловский решил — с Коссовым, должно быть, крепко поссорился.