А Хмельницкий поглядывал на него недобро. Ковырял ножом жареную рыбу и пофыркивал.
Польскую шляхту хотят превзойти! Опомниться не успеют, как своя чернь начнет им красного петуха под крышу пускать. Такой раздор только на руку лютым врагам. Того и ждут, когда перессоримся между собой».
Когда Силуян Мужиловский заговорил про трансильванского посла в Бахчисарае Франца Редея, Хмельницкий шнырнул вилку на пол, ударил кулаком по столу так, что подпрыгнули хрустальные бокалы.
Яненко и Мужиловский побледнели. Какая муха укусила?..
— Хуже панов Конецпольских... Аспиды! Ты что на меня глаза выпучил, Силуян? Почто чернь свою поборами замучил? У тебя там Скорупа, изувер и кат. Зачем держишь пса такого? Народ стонет!
Мужиловский потупил глаза, сказал спокойно:
— Мыслю — у нас нынче побольше забота есть, чем заигрывание с чернью. Коварные замыслы свойского короля более достойны внимания нашего.
— А ты без той черни короля свейского в зад только поцеловать сможешь! Что мы без черни? Кто край защитил? Кто первую в мире армию польскую на колени поставил? Скажешь — запорожцы? Знаю. Но сколько их было? Пять тысяч, а в войске пашем теперь числится больше ста тысяч. Чернь! Чернь! Куда ты годен без нее!
Мужиловский обиженно поджал губы, спрятал глаза за стеклами очков, которые нацепил на горбатый нос. Яненко молчал.
Неудачный вышел обед. Разошлись по своим покоям.
Когда смерклось, приехал Лаврин Капуста. Он всегда появлялся нежданно-негаданно, с таинственными вестями и с таким же таинственным видом.
Павло Яненко недолюбливал чигиринского атамана. Верил тем, кто шепотом рассказывал: Капуста о каждом из старшины что-нибудь худое знает; гетману на ухо нашепчет, а потом сам отойдет в сторонку, только руки потирает и глаза свои пронзительные уставит в угол, будто он ни при чем.
Мужиловский хотя и не любил Капусту, но этого не выдавал. Напротив того, особенно горячо жал руку, обнимался и, если долго не видались, советовался.
Лаврин Капуста и на этот раз объявился перед глазами Павла Яненка точно из-под земли,
— Что невесел, полковник? — спросил, садясь в кресло перед Яненком.— Жданович в Киеве не останется, пернач киевский у тебя гетман не отберет.
У Яненка даже глаза на лоб полезли. Сатана! Как угадал, проклятый, беспокойную мысль, которая не оставляла его? Может, и вправду колдун? Смерил недобрым взглядом сухощавую фигуру Капусты. Тот улыбался. Чуть вздрагивала верхняя губа, ходили скулы под кожей. Казалось, сдерживал смех.
Яненко крикнул слугу. Но Капуста остановил движением руки.
— Не голоден. Гетман где?
— Дай ему покой,— огрызнулся Яненко.— Сейчас только так разгневался на Мужиловского, что, пожалуй, и теперь еще не отошел.
— Я-то ему покой дам, лишь бы вы дали,— проговорил загадочно Капуста.— Проводи к нему,
— А может, спит?
— Увидим.
Хмельницкий не спал. Сидел у раскрытого окна, опершись на подоконник. Смотрел в сад, шумевший листвой и курил трубку. Услыхал шаги за спиной. Узнал лег кую походку Лаврина Капусты, Не оборачиваясь, спросил:
— Ты, Лаврин?
— Я, твоя ясновельможность,— звонко отозвался Ка пуста.
Яненко вышел из горипцы.
Хмельницкий обернулся, протянул руку Капусте:
— Садись. Чем порадуешь? Злым или добрым?
— Одно без другого не бывает,— уклонился Капуста
— Врешь! Бывает! Это только у тебя не бывает.
Капуста развел руками, но все же спросил:
— У кого ж такое бывает — только доброе или тольк злое,— осмелюсь спросить, пан гетман?
— У Ивана Выговского.
— О, этот может! — согласился Капуста.
— Ну, так угощай. Наверно, не для того, чтобы взглянуть на меня, гнал лошадей день и ночь? Угощай!
— В Стамбуле худо. По всему видать, будет новый визирь Магомет-Кепрели, потому что он уже получил большой бакшиш от князя Ракоция. Папский легат приезжал в Стамбул: обещал, что Венеция уступит, если только султан повелит хану крымскому послать орду в помощь ляхам. Может, орда выступит осенью, а самое позднее — зимой...
— Не может этого быть,— зло сказал Хмельницкий, пристально заглянув и глаза Капусте.— Не должно так быть. Слышишь?
— Слышу, пан гетман!
— Да брось ты мне это «пан, папа, пану»! Больно быстро все панами стали... А выступит сейчас орда, знаешь, что из этого будет?
Капуста кивнул головой.
— То-то же! С новым визирем войди в дружбу, как водится. Под Азовом донцы скоро начнут промышлять. Царь уже грамоту им послал. Нужно и на Казикермен пустить челны наши. Лысько что на Сечи делает? Ворует! Горелку пьет! Но надо так сделать: мол, мы не мы, не знаем и не слыхали о такой дерзости. Пусть сперва припугнут турок, а после и нам вмешаться можно будет... Кому и чуб надрать из наших... Это во-первых...
— Но...
— Что «но»? Не спеши. Во-вторых, ехать тебе, Лаврин, самому к султану. И ехать немедля! Денег возьми, ну, и сам знаешь...
— А в-третьих?
— В-третьих, уж я тебя сам угощу. Радзивилл грамоту прислал, вот прочитай.
Достал из шкатулки пергаментный свиток и протянул Капусте. Тот быстро прочитал. Вернул Хмельницкому:
— Неумно!
— И я не хвалю ум литовского Януша. Но шведы ведь не случайно глазом косят? Не ныпче-завтра выступят войной на Речь Посполптуго.
— Нам на руку,— ответил Капуста.
— Погоди. На руку! — зло перебил Хмельницкий.— Известно, на руку, а не на ногу! Но цель у них дальняя: через нашу землю в Москву хотят пройти, нам глаза отвести, одним ударом и нас и Москву покорить! Нужно все доподлинно разведать. Мне в Стокгольме человек нужен. Умный, смелый, отважный. Кто?
— Малюга дал знать: Осман-паша поехал в Стокгольм, был у короля Яна-Казимира в Гродно, из Стокгольма появится в Чигирине.
— Это важно. Отпиши о том немедля за моей подписью в Москву, боярину Ордын-Нащокину. А Малюге нужно в Стокгольм пробираться..,
— Опасно! После смерти Гунцеля не поручусь, что за ним не следят. Если вырвется живым из Литвы, и то хорошо!
— Кого ж послать?
— Дай время, гетман.
— Времени нет. не я его даю, Лаврин, пойми. Время нас подгоняет. Не успеем сегодня — завтра поздно будет. Только закончим на Белой Руси, Смоленск возьмет царское войско, пойдет нам навстречу под Брест. Прежде шведов должны мы в Варшаву прийти.
Хмельницкий нагнулся в кресле и проговорил горячо, прямо в лицо Лаврину Капусте:
— Крылья, крылья нужны, городовой атаман! Крылья!
Капуста колебался, искал, как начать. Хмельницкий почувствовал его нерешительность, приказал глухо:
— Угощай дальше.
— В Субботове у тебя не все ладно. От Фомы Кекеролиса разит иезуитом.
— Откуда взял?
— А вот послушай. Прибыл оттуда мой казак, сказывал. В селе бабка Ковалиха прострел отшептывала...
— Знаю, знаю! — нетерпеливо постучал ногой Хмельницкий.— Постарел ты, Лаврин, шептуньями начал заниматься...
— Стали говорить люди в шинке: мол, Ковалиха ведьма...
— Да ее и без того звали ведьмой,— засмеялся Хмельницкий.— Что ж из того?
— А вот оный Фома созвал народ и объявил: «Ежели Ковалиху в воду кинуть, а она выплывет, значит, ведьма, это нечистая сила ее спасает; а ежели потонет и иода ее примет, значит, честная, небо принимает ее к себе...»
— И что же?
— А то, что нашлись дураки, закинули в воду Ковалиху. Начала выплывать — тогда Кекеролис закричал: «Ведьма она, ведьма! Теперь видите, почему на коров падеж и вишня не уродила? Она всему виной!..» Ну, дураки и помогли Ковалихе нырнуть и не вынырнуть!..
— Ах ты, злодей!.. Аспид иезуитский!..
— Истинно аспид! А хуже всего то, что был с Фомой и Юрась и тоже кричал: «Ведьма она, ведьма!.. Топите ее, люди!» Что ж, гетманича послушались...
— А ведь он православный, тот Фома,— задумчиво проговорил Хмельницкий.
— Для достижения своей цели иезуиты и рога наденут на голову. Ты о том хорошо знаешь.
— Твоя правда, Лаврии.
— Надо бы приглядеться к этому Кекеролису.
— Возьми его,— махнул рукой Хмельницкий,— возьми и спроси. Да расспроси хорошенько.