— Когда же ясновельможный гетман даст бой схизматикам?
...Омелько Трапезондский, переодетый шляхтичем, вместе с Олесем Самусем, который должен был выдавать себя за слугу, собрался в дорогу. В четверг вечером к западным воротам Шклова подъехал старенький рыдван, запряженный парой лошадей. Страже у ворот владелец рыдвана, шляхтич Гошковский, со слезами на глазах рассказал про свою страшпую встречу с казаками. Из его слов выходило, что эти разбойники вместе с гультяямн какого-то Михася Огнивка бесчинствуют в двух милях от Шклова и что он с единственным слугой своим насилу вырвался из их лап.
Тридцать злотых, умело сунутые шляхтичем караульному солдату, сделали свое дело, тем более что позади уже покрикивали другие шляхтичи в повозках и рыдванах. Шляхтича Гошковского с его слугой впустили в город.
А на другой день, как это выяснилось позднее, шляхтича Гошковского видели в корчме «Три дамы», где он угощал питьевым медом нескольких других панов, потом видели его на площади перед монастырем доминиканцев, потом — возле дома полковника Франца Вейде, потом встретили его в предместье, где изнывали от страха православные мещане. Поздно вечером в пятницу он вместе со своим новым знакомцем, паном Шумовским, пировал у старого приятеля Шумовского — подсудка Яблоновского.
Шумовский, изрядно угостившись мальвазией и еле держась на ногах, бил себя кулаком в грудь и всем рассказывал печальную историю пана Гошковского, у которого сзхматики замучили жену и сожгли маеток. Пан Шумовский икал и призывал шляхетское панство, не теряя времени, идти и отомстить за его друга. А пан Гошковский, для большего к нему уважения, хвастал панам своими сокровищами. Не раз в течение вечера вынимал из кармана кошелек с золотом и алмазами, вытряхивал все это на стол, приговаривая;
— Это, прошу вас, мое богатство. Все отдам для отчизны, лишь бы только потопить схизматиков в их нечистой крови.
Шляхетное панство не могло оторвать глаз от кучки золота и драгоценных каменьев.
Но когда чья-нибудь проворная рука как бы случайно протягивалась ощупать блестящий алмаз, пан Гошковский, несмотря на то что был под хмельком, быстро успевал сгрести свои сокровища обратно в кошелек.
Подсудок и его супруга весьма жалели пана Гошковского. Конечно, его одежда и выговор, манеры и обычаи не выказывали в нем родовитого шляхтича. Но это был именно тот истинный шляхтич, который уже начинал переводиться в Речи Посполитой. Он не был испорчен роскошью, мог спать и на жесткой скамье, подложив под голову кулак. Если нужно было для отчизны, он мог и борща похлебать из одного котла со своею чернью, и пить вместо заморских вин простую сивуху, настоянную на можжевельнике.
Паи подсудок Яблонопский был убежден: именно потому, что такие шляхтичи перевелись в Речи Посполитой, что панство чрезмерно предается роскоши, и гибнет королевство. Расчувствовавшись, пан подсудок поднял бокал доброго рейнского за здоровье пана Гошковского, а пани Яблоновская кружевным платочком утерла слезу, помянув добрым словом мученицу супругу пана Гошковского.
На рассвете, когда паны уже понапивались так, что слуги вытаскивали их за руки и за ноги к каретам, пан Гошковский, пошатываясь, вышел из гостеприимного дома пана подсудка.
Полковник Франц Вейде, садясь в свою карету и никак не попадая ногой на подножку, икнул и милостиво кивиул головой пану Гошковскому. И пан подсудок видел, как Гошковский с быстротой, отнюдь не шедшей к его седым усам, кинулся к полковнику Вейде и помог ему взобраться в карету. И это также свидетельствовало о простоте души и добром сердце пана Гошковского.
Того, как пан Гошковский очутился рядом с Францем Вейде в карете, пан подсудок уже не видел, ибо его позвала пани подсудкова; естественно, не мог видеть пан Яблоновский и того, как во дворе цейхгауза вылезали из кареты полковник Вейде и пан Гошковский, взявшись за руки и поддерживая друг друга, точно старые друзья.
Это было в субботу утром. В десять часов полковник Франц Вейде должен был идти на военный сонет к коменданту Шпачинскому. Но офицера, напомнившего ему об этом, он послал в ад к сатане, ибо сидел в приятной компании пана Гошковского, пил вино и не мог покинуть своего приятеля, который уже называл его братом и бросил ему на колени свой кошелек с золотом и алмазами,— Франц Вейде внимательно разглядывал их еще тогда, когда они поблёскивали на столе в зале пана подсудка.
— Бери, брат, все бери, только отомсти схизматам, отомсти! — заклинал пан Гошковский полковника Вейде, пытаясь стать перед ним на колепи.
Но этого Франц Вейде не мог позволить своему новому другу и приятелю. Опуская в карман кошелек, он заорал:
— Можешь на меня надеяться! Пусть хоть десять сот тысяч хлопов придет под стены Шилова, нас не одолеют.
— О, мои гвардейцы пушкари — это не польские жолнеры! — кричал Вейде, позабыв, что пан Гошковский сам родовитый поляк.— У меня в Восточной башне пороху хватит на сто лет. Самому коронному гетману нет свободного доступа в эту башню,— хвастался Вейде.— Смотри!
Полковник пошатнулся, пытаясь встать; при помощи пана Гошковского это ему удалось совершить. он снял со стены большой ключ и показал пану Гошковскому.
Пан Гошковский посмотрел на ключ с таким благоговением, точно перед ним явили чудотворную икону. Он вскинул руки к небу и воскликнул:
— Бог да благословит тебя, генерал!
Вейде захохотал.
— Я еще не генерал. Но я буду генералом! — он ударил кулаком по столу,— Я буду генералом!
— Ты будешь генералом,— подтвердил пан Гошковский.
— Хочешь, я покажу тебе пороховую башию? Ты в жизни еще не видал такого множества бочек пороха.
Пан Гошковский не хотел. Он отмахивался руками и Франц Вейде расхохотался, услышав, что пан Гошковский в жизни еще не стрелял из пистоля. Полковник Франц Вейде был упорен. Он стоял на своем:
— Идем, я тебе покажу.
Пан Гошковский не мог отказать гостеприимному хозяину и подчинился.
Пока они шли неверною походкой вдоль пушечного двора, пан Гошковский еще улыбался, но когда начали спускаться куда-то под землю и каждый тяжелый шаг полковника Вейде отдавался, точно из пропасти, а от мокрых стен несло холодом и плесенью, пан Гошковский затих. Вейде, казалось, даже протрезвел.
— Сто пятьдесят шесть,— внезапно сказал пан Гошковский.
— Что? — спросил Вейде, который никак не мог попасть ключом в замок.
— Сто пятьдесят шесть ступенек,— ответил пан Гошковский таким голосом, что Вейде, уже отперший дверь, поглядел на него подозрительно.
Конечно, пан Гошковский не знал (да никто о том и догадаться бы не мог), что полковник Франц Вейде решил, показав ему башню, оставить его там навсегда. Вейде не хотел разлучаться с кошельком, который так ощутительно оттягивал карман камзола. Оп, спускаясь в подземелье, даже потрогал рукой карман, как бы проверяя, не исчез ли кошелек.
— Иди осторожно,— хрипло и трезво кинул Вейде, пробираясь вдоль нагроможденных одна на другую бочек пороха.
Оборотясь, чтобы приказать пану Гошковскому поднять руки и затем покончить с ним, опустив плиту, под которой гудел водяной поток, полковник Франц Вейде открыл рот и, должно быть, закричал. Но крика этого никто не услыхал, потому что в глаза Францу Вейде глянул пистоль и раздался выстрел. Ничего не слышал также и Омелько Трапезондский. Но тем людям, которые были наверху, показалось, будто земля разверзлась и Шклов летит в бездну.
Страшной силы взрыв поднял на воздух пороховую башшо.
...Коронный гетман литовский Радзивилл, остановившийся на эту пору привалом в поле, услыхал страшный взрыв, выронил из рук кубок и пролил вино на свой голубой кунтуш.
...Иван Гуляй-День снял шапку и перекрестился.
— Не забудет тебя Украина, Омельяи,— тихо выговорил он одними губами, и темная туча, казалось, затмила все кругом.
Гуляй-День поднял руку и выстрелил из пистоля.
Лес, затихший безмолвно под синим небом, ожил. С криком «Слава!» вылетела на дорогу конница. Стрельцы и пешие казаки, толкая перед собой осадные городки, двинулись к стенам крепости. Пушкари открыли огонь зажигательными ядрами из пеньки, смешанной со смолой.