Начался штурм Шклова.
8
Тохтамыш-ага нагнал великий страх на хана Магомет-Гирея и его диван.
Сефер-Кази размышлял, какую выгоду сможет он извлечь из этого переполоха.
В Гезлеве, Кафе, Трапезонде чужеземные купцы помрачнели: осеннего торга невольниками, возможно, не будет.
Татары в тревоге сидели по своим улусам. Отощали caми, и кони тоже. Идти на пастбище в Дикое Поле этим летом стало небезопасно.
Послом Тохтамыш-агой перед всем диваном говорено было так:
— Гяур Хмельницкий крымскому ханству оказывает неуважение. Угрозам и злобе неверного нет предела. Возвращался я в Бахчисарай — своими глазами видел: рядами идут казаки. Пушка у них большая. Кони добрые. Везут на кованых телегах порох в бочках, ядра. Под Кодаком смолят челны. В Сечи казаков видимо-невидимо. Давал бакшиш Выговскому, спрашивал — пускай доподлинно скажет, пойдет походом Хмельницкий на Крым или нет, какие злые умыслы у него, Выговский бакшиш взял, сказал: «Того еще не знаю толком, но мыслю — не пойдет». А правду ли говорил или лжет, как о том знать?
Магомет-Гирей внимательно слушал посла. Ждал, что приговорит диван. А диван ожидал слов визиря Сефера-Кази. Ислам-Гирея не стало, а Сефер-Кази остался. Может, не станет и Магомет-Гирея, а Сефер-Кази будет. И оттого все ждали, что скажет великий визирь крымского ханства.
Визирь печально покачал головой, облизал и без того жирные губы, точно желая снять с них лишний жир толстым кончиком языка. Сказал степенно:
— Нужно ждать. Фирмана от великого султана нет. Нужно ждать. От ляхов упоминки требовать немедля. Чем больше времени пройдет, тем догадливее станут в Ляхистане. Пускай думают, что мы с гяуром Хмельницким в добром согласии,— от страха еще большие упоминки будут. И не они одни, а князь Ракоций, и мультянский господарь и валашский... Ослабеет Хмельницкий, Ляхистану будет тяжко, тогда перейдем за Перекоп. Гяура Хмельницкого припугнули повелением хана орде идти на Москву — это хорошо.
Мудрые, как всегда, изрек слова Сефер-Кази.
Диван приговорил, и хан Магомет-Гирей повелел — ждать.
А чтобы казаки внезапно не пришли в Крым, диван приговорил, и хан Магомет-Гирей повелел зажечь степную траву в Диком Поле.
В конце августа два отряда ногайских и перекопских татар вышли в степь и подожгли сухую, выше роста человеческого траву.
Белое, похожее на марево пламя поползло по бескрайной степи. Горела полынь. Вился над нею черною тучей дым. Пылал ковыль. Подул ветер из-за Перекопа; то не было его с месяц, а теперь закружил бешено, взвил над степью столбы пыли и огня. Огненные паруса поднялись над степью, над ериками, над плавнями; в серое степное небо густыми клубами полз и полз черный дым.
Из плавней выскакивали лисицы и волки. Бобры оставили свои жилища и гибли от огня возле них. Дикие лошади бежали рядом с волками. Вороны и коршуны летали над морем огня, ища пристанища. Легкая добыча теперь, когда они сами были в опасности, не радовала их.
Дозорные из Сечи отошли от своих сторожевых вышек Из Кодака поскакал, загоняя коня, посланец в Чигирин.
От Кодака до Чигирина конного пути пять дней. Казак, дважды сменив по дороге коня, прискакал в Чигирин на четвертый.
Гетман был в Субботове. Гонец пересел на свежего коня и уже вместе с есаулом Лисовцом явился в Субботов посреди ночи. Разбудили гетмана. Хмельницкий в одной рубахе, наскоро накинув на плечи кунтуш, вышел из опочивальни, протер кулаками красные веки, спросил хрипло
— Что сталось?
Узпав, к великому удивленню гонца и есаула, засмеялся:
— Дурень крымский хан Магомет-Гирей, и визирь его Сефер-Кази болван!
Позвал джуру:
— Иванко, угости сечевого казака и уложи спать. Ты есаул, возвращайся в Чигирин.
Ушел в опочивальню. Теперь он знал: если татары подожгли траву, этим летом они за Перекоп не выступят.
«Хотели нас напугать, а сами себя выдали с головой».
Хмельницкий хотел было засмеяться, но прикрыл рот ладонью. Вспомнил — Ганна спит. Но Ганна не спала. Услыхал ее встревоженный голос:
— Что-нибудь худое?
Он недовольно пожал плечами. Почему все считают, что к нему только с худым гонцы и днем и ночью являются?
— Спи спокойно.
И сам заснул крепко, беззаботно.
В Бахчисарае визирь Сефер-Кази был весьма обрадован, узнав, что Дикое Поле превратилось и сплошное пепелище. Теперь казаки не пройдут сухим путем. Сторожевые отряды издали завидят их полки, да и нечем им лошадей в дороге кормить.
На Сечи казаки, выходя на вал, глядели в далекий простор. Оттуда ветер доносил едкий запах спаленной травы. Казаки смеялись:
— Глупая орда выжгла траву — нам лучше: теперь видать все в степи как на ладони.
— Как на лысине у нашего дьячка,— пошутил казак Пивторадня.
9
Степан Чуйков вкатил в ствол ядро, туго напихал пеньки, смешанной со смолой, поднес зажженный фитиль. Жаркою вспышкой опалило лоб, когда нагибался к пушке с пылающим фитилем в руке. Быстро отскочил вместе с пушкарями. Пушка извергла огонь, ядро вырвалось со свистом, огненною кометой пролетело над казацкими рядами и упало в толпу жолнеров, беспорядочно метавшихся возле пороховых бочек на площади перед доминиканским монастырем.
Оглушительный взрыв сотряс землю. Над стенами доминиканского монастыря взвилось пламя. Земля стала дыбом. Обломки кирпичей и железа падали на головы драгун и немецких рейтаров.
Чуйков вытер ладоиью потное лицо. Сверкнув глазами из-под обожженных бровей, крикнул подручному Шовковитому;
— В самые кишки панам угодили, Гервасько!
— Помогай бог! — откликнулся пушкарь и принялся мочить пеньку в смоле.
К пушке подскакал Гуляй-День. Мигом соскочил на землю. Подбежал к Чуйкову, обнял за плечи, прижал к своей широкой груди растерявшегося пушкаря, поцеловал трижды.
— Спасибо тебе от казаков, брат!
Степан Чуйков только дыхание перевел, проговорил весело:
— Знай тульских!
— Пусти им еще огня с громом за стены, в самое логово иезуитское! — крикнул Гуляй-День и вскочил в седло.
Конь под ним завертелся, заржал, но, подчиняясь могучей руке, кинулся в вихрь битвы, туда, где в пролом стены рвались казаки и стрельцы.
Чуйкову не терпелось схватить саблю, кинуться вслед за казацким атаманом. Но как оставить пушку? Нужно было здесь поглядывать. И так выбрался черт знает куда... Другие пушкари остались позади, а он на свой риск вместе с казаками на руках вынес сюда свою пушку. Полковник Цыклер даже позеленел от злости, увидав, что казаки и стрельцы толкают пушку за рвы. А ну как шляхта захватит? Позор! Но шляхта и поса по могла высунуть из-за стен монастыря. Жолнеры, драгуны и рейтары сбились в одно стадо.
Региментари собрались в нижних покоях приора Клемента Скоповского. Совещались, трубить ли отбой, складывать оружие и сдаваться на милость победителей или продолжать сопротивление. Посланный к коронному гетману гонец не возвращался, да и мало надежды было, что гонец проберется сквозь казацкие ряды.
На худой конец оставался подземный ход. Пока жолнеры будут держаться, можно вместе с приором и доминиканцами выбраться из этой западни.
Когда казаки и стрельцы прорвались за стены монастыря, Гуляй-День почувствовал: битве скоро конец. С крыши дома приора жолнеры осыпали нападающих градом пуль, обливали расплавленною смолой и кипятком, но казаки и стрельцы упорно карабкались по лестницам и вламывались в окна.
Вдруг распахнулись монастырские ворота, и закованные в латы рейтары с мушкетами в руках, опустив забрала, железным потоком хлынули на казацкие лавы. Капитан Оскap Руммлер шел в первом ряду с пистолем в руке. Гремели выстрелы, и передние ряды казаков и стрельцов сломались, многие повалились наземь. Из амбразур по казакам ударили фальконеты и пищали.
Гуляй-День побледнел. Цыклер, стоявший за рвом на пригорке, поспешно взобрался на коня. Чего доброго, придется бежать! Дьявол побери этих собак, черкасов, с их разбойным вожаком! Дьявол побери этого проклятого пушкаря! Наконец сама судьба отомстит за Цыклера…