Комендант крепости Шпачинский и драгунский полковник Михальский теперь уже оставили мысль о позорном бегстве. Вышло, как уверял комендант: голытьба не выдержит бешеного натиска железных рядов рейтаров, Шпачинский и Михальский выбежали во двор. Разгоряченный комендант, озираясь по сторонам, стал у входа в монастырь и, размахивая саблей, вопил:
— Бей схизматиков! Вперед, за короля! Отомстим за Речь Посполитую!
Железные ряды рейтаров шаг за шагом двигались вперед, вынуждая казаков и стрельцов отходить. Теперь Гуляй-День понял, почему польские региментари берегли чужеземных латников. Он вытянулся в седле и вырос над казацкими рядами с саблей в руке.
— Казаки! Ни шагу назад! Вперед, казаки! Вперед, побратимы!
Гуляй-День вонзил шпоры в бока лошади и кинулся на рейтаров.
Степан Чуйков, увидав, что казаки начали отходить, крикнул пушкарям:
— А ну-ка, живей! Еще перцу панам-ляхам в юшку! Давай!
Остервенело кидал ядра в жерло орудия. Поднес фитиль. Дернул веревку. Ядра с ревом падали в гущу рейтаров.
— Еще, пушкари!
И снова пушка щедро осыпала обломками железа закованных в сталь немцев и шведов.
Ряды рейтаров прогнулись, начали топтаться на одном месте. В этот миг из-за реки раздалось оглушительное:
— Слава!
К монастырю во весь опор мчались конники Михася Огнивка. Размахивая саблями, они стремглав неслись за своим вожаком, рядом с которым скакал Тимофей Чумак.
Его-то сразу узнал Федор Подопригора, крикнул Гуляй-Дню:
— Не замедлила помога! Гляди — наши, белорусы!'
Полковник Шпачинский, заметив конницу, приказал трубить рейтарам отход, но было поздно. Тщетно из амбразур захлебывались фальконеты. Тщетно приор Клеменц Скоповский молил о ниспослании чуда у чудотворной иконы Ченстоховской божпей матери. Михальский дрожащими руками срывал с себя пышные шляхетские одежды, торопясь натянуть кафтан слугн.
Лежал с проломленной головой капитан рейтаров Оскар Руммлер. По латникам, которых повалили наземь ядра Степана Чуйкова, топали в сапогах и босиком казаки е стрельцы.
Рейтары, не ожидая отбоя, подымали руки кверху, кидали оружие под ноги казакам. На площадь выбегали с поднятыми руками жолнеры и драгуны. Теперь Степах Чуйков уже мог оставить пушку на других пушкарей. Выхватил из ножен саблю и бросился к монастырю. Видел как перепуганными овцами сбилось шляхетское воинство.
Замолкли в амбразурах фальконеты и пищали. Печально и скорбно трубили трубачи польского войска, оповещая Шклов, что город и крепость сданы на милость победителей.
В мрачном зале под черным сводом комендант крепости, полковник кварцяного войска, кавалер Речи Посполитой Казимир Шпачинский отстегнул неверными руками саблю в золоченых ножнах, подаренную ему два года назад собственноручно коронным гетманом литовским Радзивиллом, и положил ее на стол перед кошевым низового куреня Гуляй-Днем.
Федор Подопригора спрятал усмешку под нависшими усами. Подмигнул неприметно Тимофею Чумаку, толкнул локтем Михася Огнивка, который стоял рядом, между ним и Гуляй-Днем: вот, мол, какие мы!
Ломающимся голосом полковник Шпачинский сказал:
— Сдаюсь на рыцарскую милость пана полковника.
Скользнул недобрым взглядом по распаленному лицу Гуляй-Дня и склонил голову, опустил глаза на устланный красными коврами пол.
— Поздно опомнился,— сказал Гуляй-День.
За открытыми дверьми послышались шаги. Окруженные казаками, протиснулись двое — войт и радца. Первый держал в протянутых руках серебряное блюдо, на нем лежал большой ржавый ключ. Руки войта тряслись, и ключ бренчал на блюде. Поклонился низко, в пояс, и, стараясь не смотреть на коменданта Шпачинского, протянул блюдо Гуляй-Дню.
— Ключ от города Шклова, пан полковник, в твои руки.
В покои, запыхавшись, протиснулся полковник Цыклер. Оттолкнул плечом Подопригору, стал рядом с Гуляй-Днем, рванул всей пятерней ключ с блюда и опустил в карман камзола.
Подталкивая перед собой кулаком в спину переодетого Михальского, в покои ввалился Степан Чуйков.
— Вот какую птичку поймал,— сказал он Гуляй-Дню, не выпуская из руки локоть пленника.
Пленник упирался, но рука у Чуйкова была железная.
— Пан полковник! — почти простонал комендант Шпачинский,— Вы — и в мужицкой одежде!..
— Я есть полковник драгун его величества короля Речи Посполптой! —надменно провизжал Михальский, расправляя грудь перед Гуляй-Днем.— Прикажите хлопу отпустить меня!
Лицо Цыклера налилось кровью. он сделал шаг вперед и тяжело ударил Чуйкова по щеке.
— Как смеешь, сволочь! Скот! Отпусти пана полковника!
Подопригора рванулся к Цыклеру. Гуляй-День крепко ухватил ого за локоть. Процедил сквозь зубы:
— Погоди.
Степан Чуйков проглотил набежавшую во рту кровь. Вздрагивала разбитая кулаком Цыклера губа. Глаза застлало багровым туманом. Покачнулся на ногах и, прикусим изуродованную губу, толкнул что есть силы Цыклера в грудь. Полковник пошатнулся и упал, хватаясь руками за край стола, В ту же минуту Чуйков опрометью метнулся за дверь, но никто не кинулся догопять его.
Комендант крепости Шпачинский кривил губы в презрительной улыбке. Ни Гуляй-День, ни Подопригора не помогли Цыклеру подняться на ноги. Только полковник Михальский услужливо поддержал его под локоть.
— Повешу, палками забью!..— брызгал слюной Цыклер, гневно сверля глазами Гуляй-Дня.
У того только скулы дергались. Подумал про себя: «Не будь здесь панов-ляхов, я бы с тобой поговорил»,
Сказал Подопригоре:
— Пленников отвести в табор.— Поманил рукой Чумака, шепнул на ухо: — Разыщи стрельца, возьми к себе...
Тимофей кивнул головой, придерживая саблю, выбежал из покоев.
Степан Чуйков остановился на площади перед монастырем. Куда бежать? Какое-то безразличие овладело им. Дрожала рука, которою только что угостил полковник Цыклера. А разве не так следовало отблагодарить?.. Заметил в проломе стены своих пушкарей. Как и велел им, стояли при пушке, не сходя с места. Удивленно глядели на Чуйкова. Сердце его, наполненное обидой, порывисто билось. Вот она, вся награда за честный бой, за меткие выстрелы по шляхетскому войску, за то, что региментаря в плен взял... Господи! Да где же правда? За что?.. Выплю пул себе под ноги сгусток крови. Рассердился сам на себя Да разве у Цыклера, пса заморского, искать правды? Мелькнула мысль: а у кого же? Может, у боярина Артамона Матвеева? Или у купца Бузкова на тульской мануфактуре? Повстречать бы сейчас своих побратимов, тульских оружейников, рассказать им, пусть бы своими глазами увидали позор Чуйкова...
О том, что сейчас стрельцы, по приказу Цыклера, могут схватить, заковать в цепи, увести в Москву, кинуть в Разбойном приказе в застенок, на дыбу поднять,— о том в этот миг и не думал... Иное грызло сердце, сушило голову: за что?..
Кто-то тронул за плечо. Оглянулся, хватаясь за саблю. Но встретил доброжелательный взгляд.
Тимофей Чумак воскликнул радостно:
— Вот где ты, брат! Я тебя уже за стенами искал, а ты вон где... Нy-ка, живей отсюда...
— Куда? — глухо спросил Чуйков, и сердце его за стучало сильнее, взволнованное надеждой.
— В хорошее укрытие,— ответил Чумак.— Поторопись, ежели не хочешь на перекладине качаться...
— Еще жить хочу,— признался Чуйков, следуя за Тимофеем.
10
Цыклер ночью пришел в казацкий табор. Оттолкнул караульного перед шатром кошевого. Откинув полу, вошел в шатер. Гуляй-Дню, встретившему его вопросительныи взглядом, кинул в лицо угрожающе:
— Доподлинно известно мне: бунтовщик и вор, смерд поганый, пушкарь Чуйков в твоем таборе скрывается. Прикажи разыскать...
— Тебе известно, мне — нет.
Хотелось Гуляй-Дню другими словами угостить полковника. Через силу сдержался. Быстро поднялся с кошмы, кликнул казака, велел принести горелки, пригласил Цыклера садиться откушать что бог послал. На подносе оставалось еще с вечера жареное мясо, тарелка вишен, огурцы. Цыклер засопел, уселся на седло, сказал спокойнее: