— Известно, Афанасий Лаврентьевич, государево дело говоришь. Но где нам сейчас о шведах думать? Нам бы с поляками управиться. Шведы нас не трогают, и мы их по будем трогать. Королева Христина тихая, ласковая, сказывают, книги читает, вышиваньем забавляется. Нам от нее докуки нет. Почто самим руки в костер совать?
Ордын-Нащокин постукивает согнутым пальцем по краешку стола. Молчит. Пусть боярин выговорится. Лучше знать все его мысли. Этот не Прозоровский, хитрить не умеет. Что на уме, то и на языке.
Бутурлин надувает щеки. Глубоко утонув широким туловищем в кресле, говорит:
— Малую Русь под высокую руку цареву взяли. Удержать бы ее. К нашей черни еще несколько сот тысяч новой прибыло. С ними справиться — нелегкое дело. Ты бы послушал, Афанасий Лаврентьевич, что про тамошнюю чернь посол гетманский Павло Тетеря рассказывает. Будет он у тебя, поспрошай...
— Лучше бы он тебе, Василий Васильевич, рассказал, зачем с панами сенаторами польскими заигрывает, зачем хулит гетмана своего. Уж не потому ли, что переяславские статьи ему не по нраву?
— Выдумаешь тоже! Ведь послом сюда приехал...— обиженно отмахивается Бутурлин.— Как же можно такое про Тетерю сказать!
Боярин знает — Тетеря человек разумный, шляхетный, с почтением к нему относится. Привез из Переяслава щедрые подарки. Одних ковров, пожалуй, тысяч на пять ефимков. И не от гетмана привез, а от себя да от Выговского. Но разве нужно рассказывать об этом Ордын-Нащокину ? Бутурлин не скрывает насмешливой улыбки: мол, вертись, выдумывай, а на большое дело, коли понадобится, нас, родовитых, царь избирает,
Бутурлин ждет — сейчас его поддержит князь Прозоровский. Этот года два прямо из кожи лез, чтобы приняли но внимание челобитную гетмана Хмельницкого. Вышло как хотел. Успокоился, а что касательно свейского королевства, это теперь не его забота. Но Прозоровский как воды в рот набрал. Молчит, поблескивает своими заморскими окулярами, прячет глаза за стеклами. Выскреб волосы на щеках, обычая стародавнего не держится. не будь он в гостях, сплюнул бы со злости на красный ковер, что под ногами. Бутурлин недовольно засопел.
— Нет, негоже так, Василий Васильевич. Негоже! — твердо говорит Ордын-Нащокин, подымаясь с кресла.
Строго и осуждающе смотрит он на Бутурлина. Тот обиженно разводит руками: мол, твое дело.
— Оно, конечно, спокойнее на лежанке зады отогревать,— квасом надуться и отрыгивать... А тем временем враги коварные твою родную землю по кускам раскрадывают... Среди белого дня. Ничего не боятся, не скрываются, лезут в твой родной прародительский дом бродяги и воры, хватают у тебя из-под носа, а ты представляйся, что не видишь; только когда до лежанки доберутся, ухватят за бороду, тогда опомнишься, да поздно будет, Василий Васильевич. Поздно!
Говорил уже в великом гневе. Голос звучал высоко, горячо. Прозоровский согласно кивал головой. У Бутурлина под сердцем закипело. Погоди, бритый! Чего прицепился? Нашмыгал носом. Где ж такое видано, чтобы худородный его, великого боярина, поучал... Но Ордын-Нащокин не остановился на этом. Погрозил пальцем кому-то невидимому за окном.
— Не будет так! Не дадут люди русские, чтобы так было. Нет! Малую Русь взяли под свою опеку...
— Царь взял,— язвительно перебил Бутурлин. Подумал: «Нa-кось выкуси!»
— Царь, сиречь держава Московская, все люди русские,— с улыбкой возразил Ордын-Нащокин.
— Людей русских, особливо смердов, много, а царь наш,— упрямо настаивал Бутурлин.
— Без смердов воевать не пойдешь, Василий Васильевич, хлеба не соберешь, на печь и то не влезешь...
Ордын-Нащокин сжал кулаки, засунул их в карманы кафтана. Хотелось взять за плечи спесивого ближнего боярина, вытолкать за дверь. Отвернулся и поймал прищуренный, хитрый взгляд Прозоровского, Этот тоже горазд за чужой спиной сети ткать... Прячется за окулярами...
Прозоровский осторожно кашлянул. Сложил вчетверо платок, помахал перед носом, сказал степенно:
— Слова твои, Афанасий Лаврентьевич, разумны. Самое время сейчас о свейских делах поразмыслить и царю о том доложить, но...
— Господи! — Ордын-Нащокин прижал руки к груди.— Разве я говорю, чтобы сейчас же все делать? Идти войной на свейское королевство не сегодня...
— Может, они и так отдадут этот Ивангород...— Бутурлин все еще обиженно отдувался.
— Василий Васильевич,— горячо заговорил Ордын-Нащокин,— не «этот Ивангород», а наш, русский город Ивангород, а сверх того еще Ямь, Копорье, Орешек... А вспомни у поминки, которые мы позорно уплатили? А то, что от моря нас отрезали? Ты поговори с людом торговым — задыхаются. Гниет в амбарах товар, зерно... Чужие флаги гуляют по нашим водам... Давно пора громко сказать всем думным людям, всему боярству великородному: «Столбовский мир — постыдный мир». Это не мир, если нам на горло наступили и нам пришлось согласиться, Свейские короли Балтийское море замкнули, султаны — Черное. А нам что, издыхать? Да? Замыслы Хмельницкого на юге достойны всяческой хвалы. А надо еще о севере подумать. Надо.
Бутурлин молчал.
— Переяславские статьи, все, о чем просит гетман Хмельницкий, не тратя времени подтвердить. Отберем вместе с казаками наши отчины у поляков, возвратим Смоленск в лоно нашей державы, выйдем на Черное море, и о Балтийском подумать сейчас не лишнее...
— Ты гляди, Афанасий Лаврентьевич, как бы паны-ляхи за нашею спиной со свейским королевством не сговорились, с турками, татарами, с валашским и молдавским господарями...
— Всем нам того глядеть надлежит,— тихим голосом проговорил Прозоровский.
Ордын-Нащокин благодарно кивнул ему головой.
— Я свое на Малой Руси совершил,— спесиво заговорил Бутурлин.— Крымский хан теперь за Перекоп носа не покажет, король Речи Посполитой устрашен.
— Великое дело совершил, Василий Васильевич. Мудро, как муж государственный. И потому удивляешь ты меня теперь. Хочешь жить только нынешним днем. А нам такое житье — смерти подобно. На великой дороге стоит Москва! На этой дороге все предвидеть нужно. Все. Так будем же действовать единодушно, решительно. Возвратить все земли русские, держать в страхе татар. Турок из Азова выгнать. Между тем предупредить козни свейского королевства. Без Черного и Балтийского морей нет жизни для нас. Доподлинно так! Ныне с нами Малая Русь, завтра будет Белая Русь, Червонная и те люди, кои языка и веры с нами одной, кои под иными царями и господарями, кои на султанской каторге в муках изнывают,— будут все с нами, и всех купно в одной державе соберем.
— Добро, добро! — подхватил Прозоровский, когда Ордын-Нащокин устало опустился в кресло.
— Твою руку, Афанасий Лаврентьевич, на Земском соборе я держать буду,— сказал вдруг Батурлин.
Ордын-Нащокин вскочил. Встали Бутурлин и Прозоровский. Пожали друг другу руки.
За окном уже смеркалось.
4
Званы были к царю Алексею Михайловичу ближние бояре, кои посольские и чужеземные дела ведали,— Ордын-Нащокин да Прозоровский. Когда явились, там уже сидел Артамон Матвеев,— он в тот самый день возвратился из Брянска, где задержался в войске, едучи с Украины.
Царь принял бояр в опочивальне. Свечи перед зеркалами посылали мягкий, приятный свет на обитые зеленым бархатом стены. Царь сидел в низеньком кресле. Милостиво кивнул головой боярам. Подал руку для целования. Пригласил садиться. Всем показывал: беседа приватная, можно говорить все, а тем паче то, что будущего похода и дел посольских касается.
Ордын-Нащокин откашлялся, прижал правую руку к сердцу, начал:
— В иноземной политике, ваше величество, должны мы соблюдать три основных пункта, коих держаться надо. Первый, ваше величество,— закрепление взятой вами под высокую руку Малой Руси и освобождение всех земель малороссийских, пребывающих под ярмом шляхетской Речи Посполитой, а также под султаном оттоманским и ханом крымским.