— Обратитесь к Выговскому. Пан генеральный писарь все может...
Начинать с этого беседу было бы неосторожно. Кроме того, Санто Ромуло считал себя высокородною особой, которой не к лицу все сводить к деньгам. Генеральный писарь свободно говорил пo-латыни. Учтивый в обхождении, он охотно оказывал гостю свое гостеприимство. Негоциант знал кое-что о других свойствах писаря. Не дождавшись мнения хозяина о странном поступке гетмана, Сапто Ромуло дозволил себе доверительно заметить:
— Заигрывание с плебсом приносит только вред дворянству. Мы в Венеции имели случай в этом убедиться. И теперь наши дожи стали осмотрительнее.
И на это Выговский ничего не сказал. Санто Ромуло смутился. В молчании генерального писаря, казалось ему, таилась некая опасность. Подчеркнуто вздохнув и вложив в этот вздох глубокий смысл,— мол, времена тяжелые, и я вас понимаю, вам, благородной особе, нелегко живется среди генералов, в большинстве происходящих из мужиков,— Санто Ромуло попросил позволения синьора генерального писаря поднести в дар его высокородной супруге двенадцать локтей золототканого венецианского фалюндыша.
— Мне будет весьма приятно, если вельможная пани украсит свои мраморные плечи этой тканью. Королева Речи Посполитой Мария-Луиза шьет себе платья только из нашего фалюндыша. Пятьдесят локтей его я не так давно отослал в Париж, для королевы Анны, а великий визирь турецкий ежегодно покупает у меня для старшей супруги султана этот фалюндыш.
Истолковав как добрый знак согласие генерального писаря принять подарок, Санто Ромуло перешел к основному,
— Что касается прочих негоциантов,— ответил генеральный писарь,— не ручаюсь, что смогу быть им полезен, но ради вас, синьор, приложу все силы, чтобы оказать свою помощь.
Негоциант благодарно прижал руки к сердцу. Слова были излишни. Он с удовольствием угостился крепким вином, которое ему предложил генеральный писарь, заметил, что оно лучше прославленного итальянского кианти, и вскоре откланялся, размахивая перед своими туфлями широкополой шляпой и одновременно пятясь к дверям.
Генеральный писарь, впрочем, хорошо знал, что галантность, после жадности и скупости, была третьей основной чертой венецианских купцов.
Едва негоциант очутился за дверью, любезная улыбка растаяла на тонких губах Выговского.
— Цыбенка! — прорычал он джуре, прибежавшему на его звонок.
Джура опрометью кинулся исполнять приказание.
Полученное Выговским известие о приезде в Чигирин таинственного всадника, который среди ночи сразу же отправился к Капусте, заставляло насторожиться. Все старания Выговского разведать, кто этот неизвестный и откуда он явился, остались тщетными. Но что этот неизвестный действительно существовал и жил в замке, нн с кем, кроме Капусты и гетмана, не встречаясь,— на это были вполне достоверные доказательства.
Чутьем, которое редко изменяло ему, Выговский улавливал опасность для себя. Пренебрегая осторожностью, он сам вызвал Якоба Роккарта. Совместное обсуждение ничем не порадовало. Однако не было и ничего такого, что свидетельствовало бы, будто появление неизвестного может в какой-то мере ему угрожать. Не было до нынешнего утра. А вот когда сегодня Капуста многозначительно сказал ему: «С тобою, Иван, иезуиты добиваются встречи...» — Выговский понял — чутье и на этот раз подсказало правильно: берегись!
— Иезуиты любого из нас хотели бы увидеть в висячем положении,— пошутил он, вызвав этим улыбку на хмуром лице гетмана, присутствовавшего при разговоре. Это отчасти успокоило, потому что показывало: гетман зла против него не имеет.
Было еще одно, чему раньше, до намека Капусты, Выговский не придал значепия. В крепости сидел какой-то задержанный монах. Об этом рассказал ему сотник Горегляд. Десять сторожевых казаков стерегли его. Ежедневно его возили в канцелярию Капусты в закрытом возке, окруженном со всех сторон конной стражей.
Перебирая в памяти знакомых иезуитов, Выговский окончательно растерялся. Но он понимал всю пагубность такого состояния для себя. Именно теперь он должен быть спокойным и уравновешенным. Однако стечение обстоятельств было на диво неблагоприятно для него в последнее время. Ему стало известно, что гетман отослал в Москву спешно, с гонцами, важные грамоты, присланные Богуном. Только спустя пекоторое время ои узнал, о чем в них писалось. Его возмутило и обозлило то, что король предлагал Богуну гетманскую булаву, хотя это отвращало все подозрения от пего. Но почему же гетман сразу не рассказал ему, какие грамоты переслал Богун?
Якобу Роккарту Выговский сказал:
— Мы должны встречаться только тогда, когда я дам вам знать. Нам нужно остерегаться,
Он это сказал неделю назад, а теперь убедился, что проявил вполне оправданную дальновидность.
Теперь рисковать без оглядки своим положением и всем, чем владел, чего достиг, что являлось крепким фундаментом для будущего, было бы безумием.
С ближним боярином Бутурлиным налаживалась как раз самая дружественная переписка, Следствием этого явилось дарование ему, по цареву указу, Брацлавского воеводства и закрепление за ним права владения на город Остер с селами и местечками Козелец, Бобровицы, Триполье, Стайки, со всеми доходами и всеми принадлежащими к ним угодьями. Ему жe прислан был, за государственной великой печатью, уряд на город Ромны, а брату его Даиилу — на город Прилуки, местечки Барышевку, Воронков, Басань, Белгородку. Отцу Евстафию — на Гоголево с селами.
Правда, Речь Посполитая обещала булаву на всю Украину, но сейчас, в это время, он должен действовать с наибольшей осмотрительностью. Неосторожный шаг может привести к утрате всех имений, да и собственной головы... А он хотел бы увидеть, как полетят головы у Хмельницкого и его единомышленников. Однако, пока они сидели, эти головы, крепко еще на шеях их обладателей, он должен был держаться так, чтобы не вызвать и крошки подозрения. Да и коронный канцлер через шляхтича Ястрембского призывал его именно к этому.
Отправив сразу после праздников всю семью в Остер, он наедине, бродя но многочисленным покоям своего чигиринского дома, в сотый раз перебирал в памяти все, что могло бы помочь, если его, как он опасался, поймают с поличным.
Сообщая в письмах Бутурлину о положении на Украине, он еле приметно вставлял словечко про гетмана таким образом, что боярни должен был понять: если бы не Выговский, соединился бы Хмельницкий с татарами и турками. Тщательно расписывал Выговский боярииу, что содержалось в грамотах турецких и татарских, которые за последнее время прибывали в большом числе. И хотя эти грамоты гетмаи, как было известно и Выговскому, пересылал в Посольский приказ, однако генеральный писарь действовал так, что могло возникнуть подозрение, будто не все грамоты гетман пересылает.
Но на всякий случай, из осторожности, он иногда закидывал одно-другое словечко и в пользу гетмана. Кто знает? Может быть, его письма станут известны Хмельницкому?
...Медленно тянется время. Как долго можно сидеть так, сложив ноги но-басурмански, на подушках? Всего не передумаешь. на все ответа не сыщешь. Спросить не у кого. Да разве и мог бы он сделать это? Одно понятно — нужно доподлинно разузнать, с какой стороны ожидать нападения Капусты. Все он! Всюду его глаз, и всюду приметна его рука. После того как Выговскому пришлось убрать гетманского казначея Крайза, он был почти в когтях у Капусты. Спасением обязан был только своей ловкости, выдержке и уму. Под самым носом у ретивого Лаврина Капусты ему удалось замести следы. В конце концов он вышел сухим из воды, и пламя, бушевавшее кругом, даже рук не обожгло ему.
Смешно верить, что гетман с московитами одолеет Речь Посполитую. То, что только на этой неделе сообщил Иероним Ястрембский, показывало, что на помощь Речи Посполитой придут и султан, и хан, и саксонский курфюрст, и шведы. Для последних, как это совершенно справедливо заметил Ястрембский, сейчас самый подходящий случай ударить с севера в спину Москве. Перед такой коалицией держав Хмельницкий и Москва бессильны. Никогда Речь Посполитая не отдаст Москве Смоленск и прочие города и земли. Шляхта скорее распрощается с Яном-Казимиром, изберет себе другого короля, но не откажется от того, что завоевал Сигизмунд.