Патриарх Никон дал свое благословение. Ближние бояре туго подпоясали ферезеи, готовились к походу.
Пятнадцатого мая отпущена была в Вязьму икона Иверской богородицы, и в тот же день отправились туда воеводы большого и сторожевого полков.
Восемнадцатого мая вся Москва провожала в поход царя Алексея Михайловича. Царь ехал на белом коне, покрытом златотканым чепраком. Седло желтой кожи, украшенное серебряными и золотыми гвоздями, с высокой лукой, сверкало на солнце. На царе была походная одежда, высокая горлатная шапка, какую носили стрелецкие воеводы, сбоку сабля в позолоченных ножнах, на ногах серебряные шпоры с золотыми звездочками. За ним ехали Борис Иванович Морозов да Илья Данилович Милославский. В большом полку воеводами были бояре — князь Яков Куденетович Черкасский и князь Семен Васильевич Прозоровский. В передовом полку — князь Никита Иванович Одоевский да князь Федор Прович Хворостинин, в сторожевом полку — князь Михайло Михайлович Темкин-Ростовский да боярин Василий Иванович Стрешнев.
За несколько дней до того в Чигирин, к гетману Хмельницкому, с грамотой царя выехал гонцом боярин Андреи Васильевич Бутурлин, брат думного боярина Василия Бутурлина, с двумя стрелецкими полковниками.
Боярин Василий Борисович Шереметев шел от Путивля на юг во главе большого стрелецкого войска, в двадцать тысяч мушкетов, с пушками и пищалями, с телегами ядер и пороха в обозе, на соединение с полками Хмельницкого для совместного бережения южных рубежей от татар и совместных действий против врага.
Войско, во главе которого ехал царь, пересевший за Москвой в закрытую позолоченную карету, двинулось по Смоленской дороге. Тем временем князь Трубецкой выступил из Брянска со своими полками и пушками на соединение с главными силами гетмана Хмельницкого, чтобы вместе, став одним табором, учинить промысел со стороны черкасской земли на Речь Посполитую. В царскую ставку на пограничье должны были прибыть также несколько больших полков гетмана Хмельницкого,
На Дон отправлен был боярин Троекуров с двумя царевыми стольниками с тайными наказами и грамотой царя: совокупно с казаками гетмана Хмельницкого зорко оберегать устье Дона, дабы от Азова никакого нападения султанских янычаров быть не могло, и следить за всем людом торговым или посольским, какой через донские города захочет идти на Азов и в турецкую землю. А в случае приказа гетмана Хмельницкого донскому атаману оному подчиниться и выступить в поход морем на турецкие крепости и города. Но об этом надлежало ведать только войсковому атаману Медведеву, и никому больше.
На Белую Русь должны были направиться посланцы гетмана Хмельницкого с его универсалами к поспольству, чтобы вставали против шляхты и отворяли крепостные ворота войску царскому и казацкому, идущему освобождать их от ляшского ярма.
Голова московских стрельцов Артамон Матвеев был весьма доволен. Теперь не с голыми руками выступили в поход. Теперь войско в полном снаряжении. Наконец Русь поднялась, чтобы возместить причиненный ей ущерб. Великая и Малая Русь — это позначительнее, чем какое-нибудь там Казанское или Астраханское царство. Пожалуй, защекотало в носу не только у короля Яна-Казимира, чихнулось и султану, и у королевы шведской в голове помутилось. Думалось Артамону Матвееву: «Вот когда укрепимся на Малой Руси, когда отвоюем Смоленск с вотчинами, южные рубежи укрепим, тогда и на север пойдем. Возвратим и Ямбург, и Орешек, и многие иные города, и земли наши, кои под шведами теперь».
Так рассуждая, мысленно отвечал Матвеев боярину Ордын-Нащокину, который когда-то считал: прежде нужно отвоевать свои земли на севере, а потом уже двигаться на юг. Чудак! Как можно идти на север, когда Смоленск к двух днях конного пути от Москвы! А в Смоленске войско польское стоит...
...Артамон Матвеев скакал на добром коне в сопровождении небольшой свиты в передовом полку, на стоянках ходил по шатрам, спрашивал стрельцов, не терпят ли в чем недостачи. Разгневался на полковника Цыклера, у которого в полку оказался непорядок: пушки везли без чехлов, от дождей стволы заржавели; порох подмочен; сухари зацвели. Цыклер стоял багровый перед стрелецким головой. Помалкивал. Матвеев обещал самому царю доложить. Топал на полковника ногами и совал кулак, поросший черным пухом, под нос полковнику, словно перед ним не офицер иноземной службы, а худородный дворянин, а того хуже — смерд поганый... Цыклер пыхтел, глотал обиду, думал:
«Погоди! Увидим, как ты с радзивилловскими рейтарами повоюешь!»
Ночью, отойдя по нужде от своего шатра, прислушался Матвеев, о чем толковали стрельцы у костра.
— В черкасской земле барщины, сказывают, нету.
— Брехня!
— Вот тебе и брехня! Дьячок приказный сказывал, божился...
— Брехпя!
— Кто же брешет, он или я?
— Оба.
— Ты не больно! — голос прозвучал иеуверенно.— Гетман у них из простых казаков, чернь не обижает, шляхту польскую выгнал, попов польских выгнал, видишь, и с вашим царем в союз вошел...
— Царев отец тоже не царем был, а дед у него или прадед, может, из смердов происходит...
— Ты это к чему? Царем хочешь быть?
Дружный смех поднялся над костром. Матвеев замер, вытягивая шею.
— Поляков побьем — увидишь, обуздает царь бояр... Они и у него в печенках сидят.
— Ожидай! Тебя к столу позовет, скажет: «Садись со мной, Крашенинников, мед-брагу попивать. Соскучился по тебе».
У костра снова засмеялись.
— Эх, злой язык у тебя, Чуйков, и мысли едкие! Тяжко тебе жить...
— А тебе, видно, с боярами легко? — послышался сердитый шепот.— Царь и бояре заодно. Горе меня отравило, нужда язык отточила: жрать нечего, так каменья грыз и язык на них отточил... Э-эх! Спать пора.
Голоса затихли. Матвеев постоял еще несколько мипут; ужо собрался было возвращаться в шатер, недовольно покачивая головой, когда у костра снова заговорили:
— Ты, может, и Смоленск у шляхты отобрать не хочешь? Может, и черкасам помощь подать не хочешь?
Молчание продолжалось недолго, потом послышался голос:
— Смоленск — моя земля, не только боярская да царева, и черкасы такие же люди, как мы с тобой, православные, братья мои... Я воевать буду. Только... — не договорил.
Матвеев увидел, как над костром выросла высокая темная фигура.
— Пойду от вас, не заснешь тут с вами...— И ушел прочь от стрельцов.
— Чуйков! — позвали его от костра.— Вернись, Чуйков!
Но стрелец не ответил, быстро зашагал прочь и вскоре растаял в темноте.
Артамон Матвеев воротился в шатер. Лег на кошму, накрывшись кафтаном. Слышанное не выходило из головы. Утром сказал полковнику Цыклеру:
— Солдат у тебя Чуйков неладное плетет языком насчет бояр и его милости царя... И вообще не стрельцы у тебя, а цыгане с ярмарки... Ты у меня гляди, полковник!
Пе попрощавшись, уехал Артамон Матвеев из лагеря.
Полковник Цыклер приказал позвать стрельца Чуйкова.
Едва Чуйков вошел в полковничий шатер, Цыклер накинулся на него с криком:
— Ты что языком плетешь, холоп поганый? Плетей захотел? — и ткнул своим пудовым кулаком в лицо Чуйкову.
Тот выплюнул на землю зуб, рванулся всем телом к полковнику, но, опомнившись, попятился назад. Опустив голову, молча глотал соленую кровь. Мучила мысль: «Кто же наветчик? Неужто Крашенинников?»
Хотел Цыклер для науки ударить Чуйкова еще раз, но, занеся кулак, должен был его опустить.
— Ты меня, твоя милость, не трожь. Как бы греха не было...— услыхал из окровавленных уст стрельца.
— Прочь, холоп! — яростно завопил Цыклер.
Стрельцам, вбежавшим в шатер, приказал:
— Взять его и приковать к пушке, пускай так пешком и тащится до самого Смоленска.
...Прикованный за ногу к пушке, шел, уставя глаза в землю, Чуйков. Гнев и обида отлеглп от сердца. Осталась только горечь — она горше соли, посыпанной на рану, язвила душу.
Чуйков вспомнил Тулу, спокойные слова старого оружейника Сверчакова, вспомнил Демида Пивторакожуха, его Александру... Где-то они теперь? Может, и Демид так же тащится? Может, и его за правдивые слова прикопали цепью к пушке, точно пса?