Повеяло холодком. Должно быть, рассветет скоро. Верно, край неба уже зарозовел. Хмельницкий закашлялся. Караульные у крыльца забеспокоились:
— Может, воды, ваша ясновельможпость?
Только теперь он заметил казаков. Откашлялся, тяжело переводя дыхание, с присвистом спросил:
— Кого стережете, казаки?
Смущенно молчали. Погодя один робко попробовал пояснить:
— Вас, ваша ясновельможность.
— А от кого меня, добрый человек, стеречь? Ведь кругом свои... Полон Чигирин казаков.
— Как бы злоумышленник какой не наделал беды...
Второй казак добавил тверже:
— Э, пан гетман, ты у нас один, беречь тебя крепко нужно.
— Будем, казаки, вместе Украину оберегать, чтобы ляхи да татары ее не обидели.
— Теперь, когда Москва с нами, не обидят, пан гетман,— убежденно сказал казак.
— Москва с нами! — тихо повторил Хмельницкий, возвращаясь в покои.— С нами Москва,— сказал он уже громко, садясь к столу и устремив взгляд в окно, за которым, повитый предрассветным туманом, уже курился сад...
За завтраком есаул Лисовец, пряча в ладонь усмешку, сообщил:
— Ну и смеху было вчера, пан гетман! Как начали пушки бить да колокола зазвонили, посол Шебеши-бей со страху чуть не сказился...
— Так уж и сказился...— покачал головой Хмельницкий, попивая из фарфоровой чашки крепко заваренный турецкий кофе.
— Ей-право, пан гетман, крепко обеспокоился Шебеши-бей. Присылал сеймана своего справиться, отчего пушки бьют и колокола звонят.
— Объяснил?
— А как же, пан гетман!
— Успокоился? Хотя бы уж навеки!
Лисовец глянул, как бы проверяя, стоит сказать или нет, но решил: настроение у гетмана после рады хорошее, почему не рискнуть?
— Пан гетман, изволь милость свою явить. В Брацлавском воеводстве мельница бесхозяйная. Батько мой оттуда отписал, чтобы я тебе челом бил...
Хмельницкий посмотрел куда-то в окно, поверх головы Лисовца. В сердцах поставил на блюдечко фарфоровую чашку. Она раскололась пополам, и остатки кофе пролились на скатерть.
— Мало тебе одной мельницы? — скрипнул зубами.
Лисовец уже с опаской отступал боком к дверям.
...Богуну, который пришел прощаться, Хмельницкий жаловался:
— Вот так все, точно взбесились: мельницы, маетности, рудни, право чинш собирать, пошлины брать... чем лучше польской шляхты?
Богун не согласился:
— Что ты, гетман! Так уж и все? Я вот не прошу ни мельниц, ни руден, и Пушкарь не просит, и Золотаренко, и Гремич, и Томиленко, и Мужиловский, и Капуста...
— Потому что имеете,— хитро прищурил глаз Хмельницкий.
— Верно! — засмеялся искренне Богун.
— Так вот, о деле,— начал строго Хмельницкий. Пододвинул ближе развернутую карту.— Смотри.
Богун наклонился над картой. Рука гетмана твердо провела серебряною указкой прямую линию от Винницы к Умани, потом описала круг, остановилась. Богун следил внимательно.
— Понял?
— Понял, Богдан.
— Делай вид, что избегаешь принять бой. Пусти несколько сотен, чтоб шарпали с флангов коронного, пускай зайдут в спину, а сам затягивай в эти болотные низины, тут и в июне не просыхает. Я эти места хорошо знаю, когда-то татарам перцу в кумыс подсыпал там. А когда обнаглеет пан коронный, тогда мы с Шереметевым на голову ему свалимся. Пожалуй, придется ему опять у нас в плену побывать. Теперь уж не выпустим, хотя бы сто тысяч король давал за него...
— Бесчинствуют они, Богдан,— невесело заговорил вдруг Богун,— людей мучат неслыханно, жгут живьем...
— Неслыханно? — переспросил Хмельницкий.— Живьем, говоришь, жгут... Ты словно забыл, что в этом их ремесло... Игнатий Лойола издох давно, Скаргу тоже сатана прибрал, но пока иезуиты на свете живут, будут самые страшные муки и самые жестокие пытки. Истребить нужно всех до одного. Волк в сутане — вот кто такой иезуит. У них за каждым крестом смерть таится. Недаром на родине Лойолы, в Испании, родилась эта правдивая поговорка: «За крестом порой скрывается дьявол».
— Дьяволы! — проговорил одними губами Богун.
— Палачи! — глухо проговорил Хмельницкий.— не будет им от меня пощады, не будет. Пока жив буду, буду биться с ними...
— Лещинский прелестные письма рассылает, обещает от имени короля даровать старшине шляхетство, маетности, лишь бы от Москвы отступились.
— А ты веришь, что лн?
Богун побледнел, приподнялся.
— Богдан, неужто ты, пан гетман...
— Сиди, сиди,— Хмельницкий силой заставил его сесть.— Я верю тебе. Твою честь сам царь хвалил. Грамоту мне прислал о том. Вот она, читай.
Вынул из шкатулки, положил перед Богуном грамоту.
Богун внимательно прочитал.
— Снова Потоцкий подсылал ко мне какого-то шляхтича.
— А ты что же?
— Правую руку ему отрубил, которою он мне письмо вручал, и отправил к Потоцкому. Думал, больше не станет пробовать,— а они не гордые.
— Когда беда у ворот, где уж панам гордиться! Спесь мы с них сбили, что говорить. А теперь из кожи лезут, лишь бы опять на старое повернуть.
— Напрасно хлопочут.
— Напрасно. Что ж, Иван, поезжай, на тебя надежа великая. Будь осторожен, не погуби себя по-дурному, как Данило Нечай. Ты у нас, Иван, одни,— продолжал Хмельницкий, не давая Богуну слова выговорить,— рыцарь такой, которого весь народ почитает, о тебе кобзари думы складывают. Ехал я как-то из Субботова, встретил под самым Чигирином старого деда. Люди вокруг него столпились, дай, думаю, и я послушаю. А кобзарь пел вот что, запомни, Иван.
Хмельницкий откинулся на спинку кресла, прикрыл ладонью глаза и тихо начал говорить:
Летить вiтер, повiвае,
Бiжить шляхта, тiкае...
Та не од вiтpy шляхта тiкае,
Може, то бусурмени шляхту, як травицю, мнуть?
Hi, не бусурмени йдуть i не ix конi ipжуть,
Бо ж козак полковник Богун — лицар в нас е,
Biн тую шляхту сам своею шаблею б’е без лiкy та й б’е...
Богун засмеялся.
— А ты не смейся,— сказал Хмельницкий.— Когда люди так поют, это великое дело. Ведь и про меня пели: «А чтоб того Хмеля первая пуля не минула...» Было такое, было,— опечалился Хмельницкий.
— И лучше тоже было! — заметил Богун.— Лучшего больше.
— На самом деле так думаешь?
— Так, гетман!
— И я так думаю,— откровенно признался Хмельницкий.— Подумаю об этом — и жить легче на свете.
Помолчав, заговорил о другом:
— Звал меня царь в Москву. Нужно было бы мне самому ехать, а не послов посылать. Москву повидать, самого царя; поговорить, как бы паны-ляхи нам не нашкодили, они на все способны. Но как мне теперь ехать?
— Тебе теперь здесь нужно быть. Думаю, царь не в обиде на тебя?
— Нет! Воеводы передавали — жалует меня, как слугу своего верного.
Уже стоя с Богуном на крыльце, Хмельницкий сказал:
— Гляди, полковник! Коронному войску пути на Киев и Чигирин заказаны. Ошибешься, не выстоишь — будешь в ответе. На милость мою в таком разе не надейся.
— Будь на меня надежен, гетман,— твердо и решительно ответил Богун.
Внизу, у крыльца, ожидали Золотаренко и Томиленко, пришедшие проводить Богуна. Немного поодаль стоял конвой Богуна, спешенный. Джура полковника держал за поводья оседланного коня. Придерживая Богуна за локоть, гетман подвел его к коню. Погладил крутую белую шею. Конь тихо заржал.
— Чует всадника,— обрадовался Хмельпицкий.
— Еще бы! — воскликнул Богун,— Дозволишь ехать?
— Счастья тебе, полковник! — Хмельницкий поцеловал Богуна в губы и почувствовал на своих плечах его сильные, дружеские руки.
Богун кивнул Золотарепку и Томиленку. Взял в руку поводья, легко вскочил в нседло и тронул бока жеребца звездочками серебряных шпор. Быстро вскочила на коней его свята.
Гетман, Томиленко и Золотаренко поднялись на крыльцо.
Проходя мимо есаула, распахнувшего дверь в покои, Хмельницкий пробасил: