— Знал бы, кто доносчик,— ноздри вырвал бы, к галере приковал бы на всю жизнь!
Посол зашипел от злости. Ужалила догадка: а может, сам толмач Мустафа? Впился в него глазами. Вспышки колеблющегося пламени свечей ложились розовыми пятнами на лицо толмача.
— Дай срок, светлый бей, буду знать, кто предатель среди твоих слуг,— льстиво проговорил толмач, потупил глаза.
«Нет, не он,— утешил себя Шебеши-бей.— А может, сам писарь предает? Гяур двуликий!.. И это возможно!»
На рассвете гонец ханского посла Шебеши-бея отправился в дорогу. Сторожевой казак у ворот кликнул караульного сотника.
Мартын Терновой взял из рук сеймана пергаментный ниток. На шнурке привешена печать. Все в порядке. И печать и шнур. Одно не понравилось Терновому — лицо сеймана. Так бы и съездил по лоснящейся хитрой роже. Но этого делать не дозволено: татарин — посольский гонец, особа неприкосновенная. А то бы прикоснулся к нему.,.
С сожалением Мартын возвратил ему охранную грамоту.
Казак сердито толкнул ворота. Отворил.
— Езжай, чтоб тебе не доехать,— вслух пожелал он гонцу.
За Тясмином розовой полосой подымался рассвет. В долине, где под стенами замка сгрудились хаты, пели петухи.
18
Отсутствие Капусты в Чигирине было Выготскому на руку. Прежде всего, гетман не так раздраженно говорил с ним. Не худо было бы, если бы Капуста вовсе не возвратился... Генеральный писарь не раз думал о том за последние дни. Получалось одно: снова выжидать, и кто знает, как долго. Уловка с Цыбенком, которому пришлось провести в тюрьме несколько дней, привела к желательным последствиям. В какой тайне ни содержали того монаха, которого привезли из Винницы, все же удалось узнать его имя.
В то же время забеспокоились и в ватиканской нунциатуре в Варшаве.
Посланец Иоганна Торесса к коронному гетману Потоцкому привез малоутешительные известия. Отправясь в Винницу, Иеремия Гунцель больше не появлялся. Судя ни рассказу шляхтича Олекшича, монаха схватили казаки Богуна. Так полагал сам коронный. На этом нунций Иоганн Торрес нe успокоился. Речь шла не о каком-нибудь заурядном монахе — особой Иеремии Гунцеля интересовался сам папа Иннокентий.
Негоциант Якоб Роккарт получил но этому случаю письмо из Варшавы. Роккарт (уже как пан Ястрембский) явился к Выговскому и настоял на том, чтобы писарь взялся за это дело. Выговскому браться не нужно было. Он все знал, но выжидал — стоит ли сразу сообщить о том, что он разведал?
Освободить Гунцеля или обезвредить его было в его собственных интересах. К этому стремились и в Варшаве.
Ястрембский, чтобы прекратить сомнения генерального писаря, не оставшиеся для него незамеченными, сказал:
— Если Гунцелю развяжут язык, вряд ли удастся тебе сохранить голову на плечах.
Выговский не стал возражать против этой сентенции.
— Имей в виду, пан, я знаю, где ваш Гунцель.
Ястрембский даже в кресле подскочил, ухватился цепкими пальцами за руку генерального писаря.
— Где?
— В тюрьме. Здесь, в Чигирине.
— Его нужно выручить.
— Это невозможно,— развел руками Выговский.
— Если он заговорит, будет плохо.
— Я понимаю. Но что поделать?! — с отчаянием воскликнул Выговский.
Ястрембский наклонился вплотную к генеральному писарю, словно здесь, в покоях, кто-нибудь мог их подслушать.
— Если освободить его невозможно, святая церковь приказывает: Иеремии Гунцель должея умереть.
Выговский отстранил рукой плечо Ястрембского и пытливо, как бы вспоминая что-то, посмотрел ему в глаза.
— Oн сам на такой шаг не решится, нужно ему помочь,— многозначительно сказал Ястрембский.— И это вы должвы сделать, пан Выговский,— уже приказывал, а не просил он.
Выговский и Ястрембский пришли к соглашению. Нужны были деньги. В тог же вечер после этого разговора Выговский получил из рук Ястрембского несколько тысяч злотых.
Дальше все пошло легче даже, чем представлялось генеральному писарю.
Надсмотрщик тюрьмы, сотник Трохим Непийвода, любил деньги и не чуждался спиртного. Когда Цыбенко в корчме, куда он пригласил Ненийводу, заговорил с ним о том, что можно было бы получить грамоту на наследственное владение мельницей под Каневом, Непийвода понял — он нужен генеральному писарю. После пятой чарки беседа пошла легче.
А через два дня стража нашла на каменном полу мертвого Иеремию Гунцеля. Иезуит лежат навзничь, раскинув рукл, прикусив желтыми зубами посинелый, распухший язык.
Сторож кинулся к сотнику.
Непийвода больше всех ярился и угрожал отправить на виселицу всю стражу, которая дала возможность иезуиту отравиться. Событие было настолько значительное, что пришлось доложить о том гетману.
...Якоб Роккарт решил не задерживаться в Чигирине и отправился в Силезию, к себе на родину, как он говорил, через польские земли. Охранная грамота, на которой стояла подпись генерального писаря, обеспечивала неприкосновенность его особы.
С отъездом Роккарта у Выговского и вовсе отлегло от сердца. Теперь можно было спокойно дожидаться возвращения Капусты.
...С ханским послом Шебеши-беем генеральный писарь столковался. Когда он уговаривал бея не выступать в том году на помощь Речи Посполитой, ои поступал так, конечно, не потому, что этого хотел и гетман. Выговским руководило иное. Сейчас войска много, орду побьют, а вот когда со шляхтой сцепятся, тогда можно будет и орду натравить, да еще воспользоваться своими связями с визирем, чтобы коронного и полыюго гетманов прибрать к рукам.
Шебеши-бей, слушая уговоры генерального писаря, не знал, верить или нет. Одно доподлинно понял ханский посол: писарь о своей кыгоде заботится. Договорились на том, что посол отсоветует визирю выступать за Перекоп.
Генеральный писарь не замедлил известить гетмана, что удалось добиться согласия от Шебеши-бея.
Хмельницкий только хмыкнул в усы и промолчал. Но, видимо, был доволен писарем, раз согласился прийти к нему на ужин, который Выговский устраивал по случаю прибытия в Чигирин печерского архимандрита Иосифа Тризны.
19
...В узкое окно башни Мудрости видит Ислам-Гирей, могущественный хан крымский, как, посеребрив пепным узором гребни волн, катит свои бурные воды шумливая Чурук-су. Сюда, в башню, не долетает шум ее воли, но зато здесь слышна тревожная перекличка диких ветров, бешено кружащих над Бахчисараем. Гнутся под их натиском тройные белокурые березы на берегах Чурук-су, качаются кипарисы, и даже прозрачные родниковые воды священного бассейна Сары-гузель покрывает рябь. Отсюда, из башни, хану хорошо виден Бахчисарай — узкие улицы, широкие площади, белые стены мечетей, крутая тропинка, стремительно взбегающая и зубчатые горы, туда, к суровой крепости Чуфут-кале, где и глубоких пещерах, за железными решетками, ожидают его приговора невольники.
Жалобный вздох срывается с уст хана. Мало пленников осталось в Чуфут-кале; тает, как снег весной, ясырь: в подземельях дворца еще много свободного места для бочек с золотом и серебром; множится неповиновение среди мурз и беев; худыми словами обзывают его высокую особу в улусах... А все почему? Ислам-Гирей знает, где кроется корень зла. Недаром он взошел на башиго Мудрости, чтобы наедине побеседовать с аллахом.
Сквозь узкое окно башни, которое направлено на восток, смотрит Ислам-Гирей на широкий шлях, бегущий к Дикому Полю. Оттуда пришла беда. Ее нужно было перехватить за Перекопом, а теперь, того и гляди, явится сама под стены Бахчисарая.
Гнев затуманивает глаза хана, ему чудится на шляху враг — сам шайтан, казацкий гетман, гяур Хмель. Теперь не прикажешь приковать его за ногу к пушке и кормить собачьей печенкой или же вспороть кожу на ступнях ног, насыпать под нее мелко нарезанного конского волоса, зашить и отпустить его босиком... Пусть ковыляет...
Ислам-Гирей понимает — эти времена прошли. Ни аллах, ни визирь хана, хитрый и ловкий Сефер-Кази, ни даже диван султанский — никто не даст совета, как поступить, чтобы одолеть гяура Хмельницкого, вытоптать копытами орды весь край его, захватить большой ясырь, умилостивить молодого султана красивыми полонянками, взять щедрый бакшиш у польского короля, а самого Хмельницкого, привязав к конскому хвосту, приволочь в Бахчисарай и собственноручно выколоть ему глаза...