Куда ушли те времена, когда хан Ислам-Гирей с радостью глядел из окна башни Мудрости на Черный шлях? Еще прошлою весной об эту пору видел он, как гнали по этому шляху тысячи пленников, везли на телегах богатую добычу, гнали табуны добрых коней. Пустынно теперь на шляху, загадочно тихо. Тихо и тревожно даже здесь, в башне. А в сердце хана, кажется, аллах действительно поселил ласточку, и, должпо быть, оттого, что ей тесно там, она то и дело трепещет крылышками. Выпустить бы ее оттуда. А как? А может, никакой ласточки нет и все это выдумка хитрого турка Рейс-эффенди? Может, и вправду позвать врача-флорентинца, как советует турок? Может, приказать трубить поход, стать табором за Перекопом, послать орду на города и села неверных? Может быть, тогда и ласточка сама вылетит из сердца?.. Но Коран учит — ничто не совершается в мире без воли аллаха. Такова, видно, воля аллаха, чтобы печаль раскинула вокруг Бахчисарая свою черную тень, чтобы недоволен им был великий султан, чтобы мало было пленников в пещерах Чуфут-кале, чтобы хитрил визирь, чтобы не повиновались мурзы и — самое страшное — чтобы гяур Хмель поддался Москве и чтобы даже на башне Мудрости ни одного мудрою мыслью не осенил аллах голову Ислам-Гирея.
Покуда хан беседовал с самим аллахом на башне Мудрости, корил и поносил себя за то, что подчинился течению событий, в тронной палате собрался ханский диван во главе с визирем Сефером-Кази.
Чинно и важно сидели советники хана. Никто не удивлялся, что так рано созвали их аскеры. Случалось подобное и раньше, перед великими и внезапными походами орды. По теперь диван знал — не о походе речь пойдет. Ханский посол в Чигирине Шебеши-бей снова прислал важные вести. Полки Хмельницкого под началом Золотаренка выступили уже под Смоленск, полковник Богун стоит с большим отрядом на юге, между Бугом и Днестром, а сам Хмельницкий во главе великого войска движется на Умань, и туда на помощь ему идут московские стрелецкие полки. Еще отписал Шебеши-бей, что проведал он через верных людей: Хмельницкий твердо решил — если только орда выступит на Перекоп, он преградит ей дорогу сечевым войском, которое из Хортицы никуда не уходит, а на Низу голытьба собирается в полк, и из Чигирина велено Сечи — дать им оружие и челны.
Нерадостные вести сообщает Шебеши-бей. Разводят руками ханские советники. Хлопают себя по жирным коленям, причмокивают языками. Главный казначей Карач-мурза, точно творя намаз, раскачивается из стороны в сторону. Он, может быть, лучше, чем любой из ханского дивана, знает, какая беда надвинулась на Бахчисарай. Оскудела ханская казна. Третьи упоминки не выслали еще в Стамбул. Великий визирь султана Муртаза-паша в страшном гневе на хана. Купец Рейс-эффенди сказывал: в Стамбуле поговаривают, не пора ли отдохнуть Ислам-Гирею...
Казначей Карач-мурза кривит губы. Он знает, какой это отдых! Камень на шею или нож в сердце. Но откуда возьмешь эти упоминки? У ляхов в карманах ветер свистит, мультянский воевода кормит обещаниями, сам просит денег взаймы. Трансильванский посол Франц Редей хвалился, что скоро будут деньги: мол, сам папа римский пришлет... Да хотя бы шайтан прислал, лишь бы деньги... Была надежда на то, что этой весной орда опять возьмет ясырь на Украине, но гяур Хмельницкий все смешал. Сейчас придет хан, будет требовать — денег, денег, денег... Карач-мурза пожимает плечами. Где он возьмет денег? Его дело — считать, а не добывать.
Каплан-мурза только щеки поглаживает. Не нужно терять время. Нужно выступать за Перекоп. За зиму отоспались татары в улусах, лошади отдохнули, можно за восемь дней быть под Чигирином. На Черном шляху зазеленела уже трава. Можно обойти стороной Сечь, миновать низовиков, рассыпаться мелкими отрядами, затопить ими все дороги, жечь села, города, грабить повсюду... Пускай только турки из Азова выступят, а янычары из Белгорода.
Одноглазый Бекташ-бей скалит зубы и размахивает полами шелкового халата. Его правда была, когда советовал в сорок восьмом году гяура Хмельницкого связать и сжечь на костре, а не заключать с ним союз.
А какая потеря от того союза? Сефер-Кази не согласен. Ведь запорожцы не нападают на ханство. Соблюдают слово гетмана.
— Силы набрались,— стоит на своем Бекташ-бей,— вот теперь покажут нам свою силу,
Сефер-Кази отмалчивается. Что он понимает, этот Бекташ-бей? Шесть лет драли друг другу чубы ляхи и казаки, и от этой войны ханство получило немалую выгоду. Перегрызали друг другу глотку, а о Крыме забыли. Разве не мудро советовал все эти шесть лет визирь Сефер-Кази? Но и он, мудрый визирь, не мог предвидеть шага, какой совершил гетман Хмельницкий три месяца назад. Теперь идти за Перекоп опасно. Нужно держать сторону ляхов в этой войне, но не мешает немного обождать. Еще нет грамот из Стамбула, молчит великий визирь султанский. А то, что прибыли в Бахчисарай послы мультянский, трансильванский и польский, а вчера явился из Чигирина Лаврии Капуста? Посол московский, стольник Федор Ладыженский, вскоре прибудет; озабочен будто бы только судьбой захваченных в плен урусов. Но разве ради такой мелочи пустился он в далекую дорогу? И Сефер-Кази решает; не спешить. Нетерпение хана имеет свою причину. Хан опасается, как бы в Стамбуле не укрепились в мысли,— что он — виновник происшедшего на юге. Если там укрепятся в такой мысли, не бывать Ислам-Гирею ханом крымским. Но и в этом случае Сефер-Кази останется визирем. Преемник Ислам-Гирея, Магомет-Гирей, недаром называет его, Сефера-Кази, своим учителем.
Хан повелел собрать диван для большого совета. Сефер-Казн не возражал. он знает наперед, что хан будет при всем диване обвинять его. Он знает — именно для этого приказал хан позвать турецкого купца Рейс-эффенди, так же как знает и то, что Рейс-эффенди не только по торговым делам прибыл в Бахчисарай: ведомо Сеферу-Кази — Рейс-эффенди в великом почете у Магомета-Кепрели, а Магомет-Кепрели не нынче-завтра станет великим визирем турецкого султана Мохаммеда IV; знает Сефер-Кази хорошо и о том, что генеральный писарь Выговский мечтает стать гетманом и вырвать булаву из рук Хмельницкого, а чтобы вырвать ее из гетманских рук, придется сократить жизнь Хмельницкому.
Да, многое знает Сефер-Кази. Его глаза далеко видят, а уши хорошо слышат; лишь один раз за шесть лет с тех пор, как он стал визирем, Сеферу-Кази изменили глаза: того, что произошло в Переяславе, он не предвидел. Вот почему Сефер-Кази сегодня не так уверен, как всегда, когда собирается весь диван.
...Тяжелые шаги слышны за дверями. Невидимые аскеры откидывают бархатную завесу. Низко, до самой земли, склоняют головы мурзы и беи, только Сефер-Кази смотрит на дверь. Но это еще не хан. Это только его телохранитель, негр Самбу. Сверкая белками глаз, он картавой скороговоркой оповещает:
— Великий хан спустился с башни Мудрости и прошел в сераль к своей старшей жене.
Сефер-Кази глотает усмешку. хан хочет, чтобы диван знал — он спокоен и знает, как поступить. Не напрасно пробыл он все утро на башне Мудрости. Аллах осенил его мудрыми мыслями, и он поспешил к своей старшей жене, чтобы доверить ей советы аллаха. На башне Мудрости к нему возвратилось утраченное вчера равновесие. хан хочет, чтобы так думал диван. Но если так думают Карач-мурза или Каплан-мурза, то не так думает Сефер-Кази.
И когда спустя некоторое время хан Ислам-Гирей входит в тронную палату и садится на вышитые золотом подушки под голубым балдахином, на один миг хану кажется, что к нему действительно возвратилось утраченное спокойствие. Что нет никаких забот. Все совершается по прежним законам. Диван покорно выслушивает мудрые слова хана. Аскеры на быстроногих конях развезут ханский фирман. Медногорлые трубы в улусах затрубят поход. Подымут ногайскую, бузулукскую, буджакскую, перекопскую орды. Сизой пылью покроется на сотни миль весенняя степь, С двумя, тремя конями выступит в поход каждый его гвардеец. Пятьдесят тысяч луков, пятьдесят тысяч сабель закаленной дамасской стали! Далекий поход, счастливый поход, обильный ясырь... Завеса огня над вражеской землей. Запах горелого щекочет ноздри Ислам-Гирея. Вот они идут торным Черным шляхом, тысячи тысяч пленников. Спешит в Бахчисарай сам визирь султанский из Стамбула— встречать победителя Ислам-Гирея. Так было в сорок восьмом году, так было в сорок девятом, так было в пятидесятом и в пятьдесят первом... Так могло быть и в нынешнем, 1654 году, если бы не Рада в Переяс-лаве. Кто надоумил Хмельницкого? Ведь самим аллахом начертано — быть гяуру Хмелю вечным данником хана крымского.