Визирь знал — даже солнце, которое светит так ослепительно, неминуемо ежедневно опускается за синий окоем... А что сказать про Ислам-Гирея? Если его фортуна давпо закатилась, затмилась в потоке великих событий. Кто-кто, а Сефер-Кази знает — в Стамбуле Ислам-Гиреем недовольны. Рейс-эффенди не станет зря болтать. Рейс-эффенди — приближенное лицо у мудрого Магомета Кепрели. А Магомету Кепрели не нынче-завтра сулил аллах стать великим визирем султана. Разве не надлежит подумать об этом Сеферу-Кази? Чем больше запутается Ислам-Гирей в делах с гяуром Хмельницким и Московским царем, тем лучше для визиря Сефера-Казн. Султанский диван хочет охотиться на двух зайцев и убить их одним выстрелом. Затянуть петлю на шее Хмельницкого и надеть колодки на ноги Яну-Казимиру, а тогда их обоих толкнуть на Москву. Султан Мохаммед IV мечтает стать таким завоевателем, как его давний предшественник Сулейман Великолепный.
Пусть желтеет от злости Ислам-Гирей. Пусть скрывает улыбку гяур Капуста. Пусть Хмельницкий тешит себя том, что собрал силу и может кичиться перед крымской ордой. Жир течет по пальцам визиря. Расшатанные зубы не в силах пережевать даже мягкие куски баранины. Но это не мешает: ее, обильно нашпигованную чесноком и кореньями, можно проглотить не пережевывая. Это легче, чем ежедневно глотать обиды от дерзкого и безрассудного хана.
От плова Лаврину Капусте тошно. Еще тошнее от грязных пальцев хана, которыми он копается в миске, вылавливая жирные куски мяса. Но каждым движением Капуста подчеркивает — плов ему по праву, кумыс вкусен, лучшего напитка нечего и желать; чтобы доказать это, он не пьет ни вина, ни меда, ни горелки... Безопаснее пить кумыс из того же кувшина, из которого пьют хан и его визирь!..
Трапеза тянется долго. Слуги вносят и выносят кушанья. Грозовой ливень хлещет за окнами. В ханской палате душно, как в бане. Кажется, все уже сказано для одной аудиенции, но хан еще не хочет отпустить посла. Уже выпит турецкий кофе, и снова хрустят засахаренные апельсины на желтых зубах хана. Терпение визиря обрывается. Он громко сопит, опускается на плечо похожая на желтую тыкву голова. Под ресницами поблескивают хитрые глаза — не поймешь, задремал или только делает вид, что спит.
Капуста сидит прямо на подушке. Смотрит хану в глаза, следит за визирем, снова пьет кофе и грызет соленый поджаренный миндаль. Капуста почтительно молчит. От того, кто заговорит первым, зависит многое. Но сейчас гетманский посол не должен говорить. В этом Капуста убежден. Кто заговорит первым, тот слабее. Вот сейчас, думает хан, самое время вступить в беседу визирю. Но Сефер-Кази сопит и молчит. Хан сверлит его взглядом, почесывает полную грудь и, пренебрегая осторожностью, говорит:
— Почто гетман Московскому царю поддался? Пусть бросает царя и идет под руку султана. Тогда вместе с султаном будет воевать и короля и царя.
Лаврин Капуста улыбается одними глазами.
— Как можно? Мы присягу принесли в Переяславе на вечное подданство. Кто ее нарушит, тот изменник и предатель. Мы своего слова не ломаем никогда...
Не понять — не в насмешку ли сказаны послом последние слова? Хаи надувает губы и, не скрывая злобы, шипит:
— Я этого гетману не прощу. Считал своим братом родным, а теперь вырву из сердца братскую любовь к нему, растопчу ордой край ваш. Сами еще на коленях будете просить, да поздно будет. Поздно!
— Не грозись. не пристало так говорить с послом. Как бы тебе вреда не было за такие слова,— Лаврин Капуста отодвигает блюдо с жареным миндалем.— Султан тебя, светлейший хан, за такие поступки милостью не пожалует...
Сефер-Кази перестает сопеть. Гяур заговорил про султана. Нет ли у неверных тайного договора со Стамбулом?
...Тем и заканчиваются переговоры хана с гетманским послом — без добрых последствий. Снова в ханском сердце трепещет беспокойными крыльями ласточка. Напрасно евнух Селим спрашивает, какою розой из ханского гарема развеселить мудрого повелителя. Не радуется хан и тому, что брат его Магомет-Гирей трижды подряд проигрывает ему в кости. Неизвестно чем недовольный, отсылает он брата. И, пряча глаза, торопливо уходит от брата Магомет-Гирей. Напрасно приведенный среди ночи врач-флорентинец Юлиан Габелетто советует пить настой из катран-травы и натирать грудь желчью гиены, напрасно блуждает глазами визирь, обещая усмирить дерзкого шакала Хмеля если не бакшишем, то иным способом... Все напрасно, потому что существует только один способ развеселить хаиа — поднять орду и идти за Перекоп... Но кто защитит ханство, если с Дона и Днепра казаки на сотнях стругов и чаек придут в Крым? Султан помощи не окажет, пока воюет с Венецией. Султану, может быть, и выгодно, чтобы Ляхи-стан пошарпали,— не пошлет тогда Ян-Казимир солдат венецианцам. А главное — боится хан казаков Хмеля. Боится...
Много звезд в весеннем небе, много забот у Ислам-Гирея этой весной — и все из-за этой дьявольской Рады в Переяславе... Может быть, нужно было после Берестечка не в Крым возвращаться, а сжечь и Киев, и Чигирин, и этот Переяслав. Сказывал Сефер-Кази — в Переяславе родился Хмельницкий. Да испепелит молниями аллах этот дьявольский город, в котором раздался первый вздох гяура Хмеля!
Можно в отчаянии кусать пальцы, плевать на дамасские ковры — подарок гетмана Хмельницкого,— но Чигирин далеко, Москва еще дальше, и, должно быть, не хочет Магомет, пророк пророков, видеть под бунчуками Ислам-Гирея Астраханское и Казанское царства...
21
Гудят в эту ночь над Бахчисараем сквозные ветра. Не спится Ислам-Гирею, Взволнованному воображению представляется, что это не ветра гудят, а шакалы справляют свадьбу на его могиле.
Нет в эту ночь хану ни покоя, ни утехи. Посреди ночи Ислам-Гирей вскакивает на ноги. Приказывает караульному аскеру позвать начальника личной стражи Бекташ-бея. И когда Бекташ-бей, жмуря свой единственный глаз на яркий свет ханской опочивальни, предстает пред лицо хана, Ислам-Гирей, кутаясь в широкий на заячьем меху халат, приказывает ему:
— Завтра всех невольников из земли гяура Хмельницкого провести мимо дома, где живет посол Капуста. Чтобы впереди и позади толпы невольников били в тулумбасы, трубили на трубах сейманы, чтобы все мои подданные швыряли в невольников сором и плевали им в лпца. Пусть радуется гетманский посол. Пусть видит, какая судьба постигнет вскоре всех неверных и самого Хмельницкого...
Бекташ-бей низко склоняет голову перед высокою мудростью хана. Давно пора так поступить! С неверными аспидами одна речь — петля на шею и нож в спину. Бекташ-бей озирается. Делает шаг к хану: у него важные известия про козни визиря Сефера-Кази. Напрасно хан оказывает ему свою милость и ласку без меры. Черные мысли у визиря. Тайные переговоры у него с Магомет-Гирсем. Дважды ездил он беседовать с послом Капустой. От польского посла взял большой бакшиш, а хану о том не сказал. Трансильванский посол Франц Редей подарил визирю двадцать локтей кармазина. Но о том визирь тоже не сказал хану. Замолкает Бекташ-бей.
— Следи внимательно за собакой Сефером,— говорит, помолчав, хан,— не спускай с него своего глаза. Подожди, будет еще он качаться на виселице, а ты, верный слуга мой Бекташ-бей, станешь моей десницей, великим визирем ханства нашего. Ступай и делай, как повелели мы. Аллах керим!
— Аллах керим! — отвечает Бекташ-бей и пятится к выходу.
— Аллах керим! — шепчет хан, опускаясь на подушки.
...Прислушивается, как шумит ветер среди кипарисов и тополей, брат ханский Магомет-Гирей. Подтянув к животу острые колени, он лежит, одетый, на кошме и чутко ловит каждый шум за стенами, подозрительный скрип дверей. В руке крепко зажат острый кривой нож. Никому не верит Магомет-Гирей, даже визирю Сеферу-Кази, который сообщает ему о всех намерениях брата Ислама, он тоже не верит. Семь лет ожидает Магомет-Гирей своей счастливой пятницы. Семь лет нет ему покоя. Только когда он пьет воду, набранную из водоемов Сары-гузель в собственный шлем, он спокоен. Четырех псов, лучшпх друзей своих, утратил ои, когда они полакомились шербетом, присланным ему в подарок ханом. Девятерых верных ему аскеров убрал ненавистный Бекташ-бей. Только благодаря своей необычной осторожности выжил он в эти страшные годы.