— На престол шведский вступил герцог Карл-Густав. Королева Христина отошла от государственных дел. Господин канцлер Аксель Оксеншерна, как мне доподлинно известно, весьма почитает вас, пан канцлер. Потом велел мне сказать вам шведский посол в Москве: есть слух, что король Карл-Густав имеет намерение послать своего посла к гетману Хмельницкому. Хотели бы знать ваше мнение.
Выговский уставил глаза на негоцианта. Адам Виниус, казалось, уже забыл, о чем говорил. Взял с полки куманец, начал расхваливать:
— Какая прекрасная вещь!
— Буду рад, если пан Виниус возьмет ее себе на память.— Выговский был хозяин любезный.
— Пан канцлер настоящий родовитый шляхтич,— почтительно и в то же время восторженно проговорил Виниус.— Почитаю за великую честь засвидетельствовать пану канцлеру свое почтение и высокое уважение. Льщу себя надеждой еще увидеть пана канцлера.
— С великим удовольствием, всегда к вашим услугам, пан Виниус.
Выговский протянул руку Виниусу. Виниус горячо пожал ее. Ловко достал из кармана шкатулочку, нажал пальцем на золотой шпенек и положил на стол перед писарем.
— Буду безмерно рад, если эта диадема украсит голову пани супруги канцлера.
Выговский вторично поклонился негоцианту и прикрыл диадему листом пергамента.
...Стоя у окна, Выговский следил, как, по-журавлиному шагая, Виниус шел по диору к воротам, где ожидал его возок.
— Пан канцлер...— мечтательно проговорил Выговский, улыбнулся и поднес ладонь к губам. Когда отнял ее, губы были крепко сжаты, точно стер рукою мелькнувшую усмешку.
...На следующий день после того, как Гармаш успел побывать у Носача, Выговский сказал ему:
— Поезжай, пан Гармаш, в Веприк. Слыхал, в каком почете теперь рудни у пана гетмана? То-то! Там, в Корытной, гетманский приятель, какой-то холоп Пивторакожу-ха. Рудознатец, сказывают, добрый. Ты его на Веприк забери. Грамоту на то дам тебе. А также возьмешь грамоту на пригон посполитых. Получишь от гетманской канцелярии фундуш на закладку новой рудни. И помни: рудня не моя, твоя рудня. Попял?
— Как не понять,— даже обиделся Гармаш,—дело известное!
— Много знаешь. Это худо. Может, память тебе проветрить?
— Тебе, пан генеральный, от того выгоды никакой.
— Сколько взял с Виниуса? — спросил вдруг Выговский.
Гармаш откинулся на спинку стула,
— Господь с тобой!
— А злотые с тобой! — насмешливо проговорил Выговский.— Ну? Я жду!
— Тысячу злотых,— тихо ответил Гармаш.— Это он сам сказал тебе, пан писарь?
— Ты сказал,— засмеялся Выговский.— Хвалю за проворство. Оставь себе все.
Гармаша это не обрадовало. Щедрость эта обозначала, что вскоре придется дать больше.
— С Носачом поладили?
— Да!
— Что-то ты нынче, пан Гармаш, скуп на слова.
— Я не только деньги берегу,— хмуро пошутил Гармаш.
— Погоди, вот московские гости понаедут, будет у тебя новое кумпанство... Теперь одного царя люди. Придется потесниться. Может, и твои собственные рудни отберут.
Гармаш зорко поглядел на Выговского, стараясь отгадать, куда клонит генеральный писарь. Выговский больше не сказал ничего, и, вздыхая, Гармаш со злою решимостью заключил:
— Хорошо, что царь один, а карману лучше, когда врозь.
— Только карману? — спросил Выговский, не отводя пронзительного взгляда от круглого лица Гармаша.
— Я о прочем не знаю,— уклонился тот опасливо.
Выговский ударил кулаком но столу.
— Брешешь! Знаешь. Больше, чем тебе положено знать, знаешь, пан негоциант!
— Не кричи,— взмолился Гармаш, протягивая руки к Выговскому,— могут услыхать! — он кивнул на дверь и замер в ожидании: что еще скажет Выговский?
— Поедешь в Веприк. Наладь все, как сказано тебе раньше. Ни о чем не беспокойся. Я ночью выезжаю в ставку гетмана. Капуста собственной персоной прибыл из Бахчисарая,— как бы припомнив, добавил он вдруг.
— Пора бы Капусту пошинковать,— жалобно посоветовал Гармаш.
— Еще не пора. Хозяин из тебя никудышный. Кто капусту в июне шинкует!
— Тебе лучше знать,— согласился Гармаш.
На том разошлись
Поутру, когда Выговский еще был в постели, прибежал есаул Цыбенко.
— Пан генеральный, к гетману кличут!
Выговский опустил на ковер жилистые ноги. Лязгнули зубы. Заорал на Цыбенка:
— Сапоги! Штаны! Кунтуш!
Как же это он сам сюда прискакал? По какому делу? Никак не мог натянуть сапоги. Цыбенко стоял у порога, Выговский налитым кровью глазом приметил его угодливую физиономию, взвизгнул:
— Пошел вон!
Конь мигом пронес его по улице. Когда вошел в канцелярию, там уже были Носач, Иванич и игумен Черниговского кафедрального собора Зосима. Поздоровался с гетманом по чину, как положено, стал у стола, за которым сидел Хмельницкий. Гетман кивнул головой, сказал приветливо:
— Садись, писарь.
Выговский послушно опустился на лавку рядом с Иваничем. Мелькнула мысль: «А где же Капуста?» Скрипнула боковая дверь: щуря глаза на яркий солнечный свет, заливавший канцелярию, вошел Лаврин Капуста. Направился прямо к скамье, где сидели Выговский и Иванич. Пожал им руки и сел рядам с Выгодским. Выговский покосился на Капусту и спросил:
— Как ездилось?
— Хорошо,— коротко ответил Капуста.
Гетман взглянул в их сторону. Выговский прислушался к тому, что говорит игумен.
Отирая потный лоб большим пестрым платком, Зосима жаловался:
— Черниговский полковник Семен Подобайло своевольничает.
— Он теперь, отец игумен, но своевольничает, а воюет шляхту польскую,— заметил недовольно Хмельницкий.
Зосима затряс своей черпой длинной бородой, оставил без ответа гетманские слова, для порядка помолчал и возобновил жалобы:
— Повелел оный Подобайло Семен, чтобы все железо из руден нашей святой обители забрать для войска и наперед всякое железо, кое будет сработано на руднях наших, в войско забирать. На имущество дома божьего руку наложил. Где такое видано?
Игумен Зосима с негодованием развел руками, оглядел по очереди сидевших перед ним Выговского, Капусту, Носача, словно ожидал от них поддержки. Не дождавшись, снова обратился к Хмельницкому:
— Тебе, гетман, челом бью. Не о своей корысти забочусь. Для блага обители святой все сие чиню. Уповаю на тебя одного, на защитника веры нашей: смири своеумца, запрети бесчинства его, богопротивные и бессмысленные, за кои в аду гореть ему и ответ перед святым Зосимой, покровителем обители нашей, на том свете держать придется.
Хмельницкий наклонил голову. С трудом перевел дыхание. Приехал вершить важные дела. А тут игумен вороном налетел, вцепился когтями, долбит и долбит словами своими лживыми. Послать бы его туда, где раки зимуют. Да негоже так поступать. Худое слово скажешь — крик пойдет по всем церквам и монастырям. Чего доброго, митрополит отлучит от церкви. Теперь только дай Коссову за что ухватиться... Заговорил как можно ласковее:
— Пан-отец, Подобайло поступал так, ибо мой универсал на то выдан.
Зосима удивленно поднял глаза на гетмана, хотя хорошо знал, чью волю осуществляет полковник Подобайло.
— Мой универсал, пан-отец,— повторил Хмельницкий.— Железо нам в великом числе потребно. Ты, пан-отец, в обиде не будешь, за железо тебе заплатят злотыми, сколько скажешь.
— Не мое железо, рудни не мои, божьи,— пробормотал игумен.
— Богу деньги наши не нужны,— сказал Хмельницкий,— выходит, и платить некому.
Игумен заерзал на месте, точно кто-то под него раскаленные угли подкинул.
— Молебен служил я, пан гетман, о даровании тебе победы над ляхами! — не то с сожалением, не то с упреком проговорил игумен.
— За молебен спасибо тебе,— наклонил голову Хмельницкий,— а о руднях не заботься. Твои были, твоими и останутся. Но только уж на время войны железо войску давать придется. Вам в божьем доме к чему железо? Кресты ведь у всех монахов есть?
Игумен побагровел. Дернул на груди золотой крест. Недобро блеснул глазами.
— Решетки вокруг наших святых, покоящихся на кладбище монастырском, делать нужно, ворота давно истлели, в келиях послушников железные двери нужно сделать...