В тот миг, когда на противоположном конце поля он увидел всадника в красном кунтуше на белом коне и понял, что это Иван Богун, он невольно потрогал себя за грудь, как бы проверяя, есть ли на нем панцирь из тонкой дамасской стали. Убедившись, что панцирь на нем, он изобразил на губах нечто похожее на дерзкую улыбку, по сердце его забилось тревожно, и если бы сейчас пан коронный приказал ему воротиться, он, не задумываясь ни на минуту, погнал бы коня назад.
Коронный гетман вышел из шатра, встал на бочку и взял из рук слуги подзорную трубу.
Богуи сидел в седле, не вынимая сабли из ножен, и ждал шляхтича. В эту минуту, видя перед собой врага, который не спеша приближался к нему, ловя слова казаков, стоявших позади, он думал о жене, вспомнил, что вот уже третья неделя идет, как не видал ее.
В Умани его застала радостная весть о том, что Марта родила дочь. Казак, прискакавший с известием, сообщил это смущенно, как бы виновато. Все в полку знали — Богун ждет сына-казака. Но, услыхав про дочь, полковник, на удивление гонцу, не опечалился, а очень обрадовался и сел писать ответное письмо жене, приказав гонцу скакать на хутор Глубокий, под Каневом, где жила у тетки Марта.
Вспомнилось и то, каких усилий стоило уговорить Марту выехать из Умани. Если бы не Хмельницкий, она, конечно, ни за что не послушалась бы его.
...Всадник был уже совсем близко. Богун кинул быстрый взгляд в сторону казаков, которые сгрудились с обнаженными саблями, готовые в любую минуту в случае какой-нибудь хитрости со стороны шляхты прийти на помощь своему полковнику.
Голосом, не признающим никаких возражений, он строго приказал:
— Сабли в ножны! — И отвернулся, зная, что никто не осмелится нарушить его приказ.
Как бы подтверждая эту уверенность, послышался рассыпчатый лязг.
Осип Глух, послав гонцов к пушкам и выставив несколько сотен за овражки, лежавшие вокруг расположения казацкой конницы, чтобы предупредить возможную хитрость коронного войска, с есаулами и сотниками подъехал ближе к месту поединка.
Сжимая в руке древко бунчука, Нечипор Галайда стоял среди казаков. Рядом с ним прерывисто дышал Семен Лазнев.
— Съехались,— услыхал Галайда над ухом взволнованный голос Лазнева и тихо ответил:
— Да!
Несколько пядей утоптанной земли разделяло коней Богуна и Рущица. Шляхтич, скрывая внезапную тревогу, коснулся шапки кончиком сабли и манерно, с деланной веселостью сказал:
— Имею честь засвидетельствовать свое уважение, региментаръ войска его милости короля Речи Посполитой, полковник Сигизмунд Рущиц.
В напряженной тишине, мигом легшей на поле, где, затаив дыхание, стояли совсем недалеко друг от друга казаки и жолнеры, прозвучал зычный голос Богуна:
— Полковник его милости гетмана всея Украины и Войска Запорожского Зиновия-Богдана Хмельницкого Иван Богун к вашим услугам.
И в тот же миг Нечипор Галайда увидел, как шляхтич осадил коня, круто рванув его поводьями вправо, а Богун выхватил саблю из ножен и, очутившись по левую руку от шляхтича, занес над ним свою саблю.
Звон крепкой стали разнесся над полем. Всадники разминулись, объехали друг друга и снова стремительно сошлись, и спова зазвенела сталь.
Через минуту казаки и жолнеры уже увидели, как, оседая на задние ноги, кони храпят и стараются укусить друг друга, а всадники рассыпают молниеносные удары.
Богун понял после первого удара, что перед ним сильный противник. Спустя минуту, умышленно черкнув саблей по груди, он уже знал, что под кунтушом у региментаря кольчуга.
Коронный гетман приник глазом к подзорной трубе и, притопывая ногой, шептал:
— Матка бозка, матка бозка, помоги рыцарю!
Капеллан Кальчинский на глазах у всего войска пал на колени и, простирая руки к небу, молил о победе для полковника Рущица.
Полковник Рущиц на миг почувствовал свой перевес. Почему бы иначе Богун уклонялся от встречи лоб в лоб, а все подставлял бока и отдергивал своего разгоряченного коня? Рущиц стал наседать. Уже дважды его сабля почти касалась шеи Богуна, но каждый раз могучий удар отбивал ее с такой силой, что казалось — рука и локте переломится. Втягивая голову в плечи, он собрался нанести Богуну смертельный удар, которым славился по всему королевству. Немногим удавалось спастись от такого удара. Дав шпоры коню и взяв повод на себя, ои поднял коня на дыбы, молниеносно перебросил саблю из правой руки в левую и со всей силой обрушил ее на шею Богуна.
Но в тот миг, когда Нечипор Галайда готов был броситься на помощь Богуну, понимая одновременно, что уже поздно, потому что сейчас, как видно, Богун, порубанный, повалится с седла, и мысль эта, войдя острой болью в сознание Галайды, заставила его зажмуриться,— он услыхал радостный крик: «Слава!» — и открыл глаза.
Галайда не видел, как сабля Рущица просвистела в воздухе, потому что полковпик Богун мгновенно очутился под конем и Рущиц едва не вылетел из седла, а в следующий миг Богун уже был в седле и могучим безошибочным ударом опустил саблю на голову Рущица.
Региментарь дико закричал и, путаясь ногой в стремени, сполз с коня, который бешено закружился на месте и жалобно заржал.
— Слава!
— Слава полковнику Богуну! — кричали казаки,
— Слава! Смерть панам-ляхам!
Жолнеры поспешно отступали к своим окопам. Конь региментаря потащил за собой бездыханное тело своего господина. На утоптанной траве остались сабля, шапка с собольей опушкой. Быстро чернела лужа крови.
Богун утер потный лоб рукой и, не вкладывая саблю в ножны, поворотил к казацкому табору.
...Ночью бой разгорелся снова. Коронный гетман в ярости требовал, чтобы до зари жолнеры любой ценой выбили казаков из окопов, оседлали Уманский шлях и ворвались бы с рассветом в Умань.
Не жалея ядер, непрестанно били польские пушки. Трижды при свете факелов рейтары лезли на шанцы. Спешившись, рядами шли гусары. Но казаки держались твердо. Богун и Глух ходили между окопами, подбадривая воинов. И по рядам катился радостный шепот, подымавший дух:
— Богун тут! Полковник с нами!
И то и дело в темноте раздавался его веселый голос:
— Я тут, казаки! Держитесь! На рассвете гетман будет с русским войском.
Во время короткой передышки, когда жолнеры откатились, Богун с тревогой сказал Глуху:
— Если гонец до зари не вернется, мы не выдержим. Пленный сказал — у Потоцкого тут двенадцать полков, сотня пушек.
— Выстоим, Иван! Должны! — убежденно сказал Осип Глух, посасывая люльку.
— Иначе не можно,— согласился Богун.— Но подумай, сколько раненых у нас! Я приказал всех на возы уложить и отвезти в лес. На всякий случай. Им там безопаспее будет. Ведь ляхи не щадят ни раненых, ни женщин, ни детей.
26
Коронный гетман Станислав Потоцкий, завернувшись в меховой плащ, не спал. Мошкара кружилась над костром и гибла в огне. Трижды Потоцкий посылал взять «языка», но посланные не возвратились. Одно из двух: илн они перекинулись к казакам, или их самих взяли «языками». До сих пор он не знал, сколько войска перед ним. Пойманный днем посполитый, битый плетьми и припеченный раскаленным железом, сказал, что казаков только три тысячи. Матка бозка! Разве такое возможно? Брехал, здрайца, еретик поганый! Пленный давно уже застыл, покачиваясь на ветви дуба, а коронный гетман все не мог забыть его упрямого лица и глаз, полных ненависти. Вот такой, должно быть, вонзил нож в сердце его Владеку. Хотя, как говорили, это был не схизмат, а католик. Но разве хлопы не все одинаковы? Разве вера разделяет этих скотов?
...Нечипор Галайда, Семен Лазнев и Охрим Безуглый, еще с вечера посланные с грамотой Богуна к гетману, вручили ее передовому заслону в селе Песковатом. Грамоту принял Мартын Терновой. Перекинулись несколькими словами и разъехались. Теперь, уже на обратном пути, Нечипор вспомнил — на прощание даже руку не пожали друг другу, так торопились. Терновой, взяв грамоту, поскакал, как бешеный, к гетману,