Ночная тишина и звездное небо навевали на Нечипора какое-то давно уже не знакомое спокойствие. Лазнев и Безуглый ехали позади, молча, зорко поглядывая по сторонам.
У речки остановились. Здесь где-то была плотина. Но плотины не было. Галайда выругался громко:
— Расчувствовался, матери его ковинька,— и вот тебе!
Казаки почесывали в затылке. За спиной у них подозрительно зашуршало. А через миг послышались крики.
— Хлопцы, вплавь! — крикнул Галайда.
Казаки мигом кинулись в воду.
Загремели выстрелы; чуть выше по воде от того места, где стоял Галайда, тоже послышался плеск. Видно, жолнеры шли наперерез. Галайда решил отвлечь внимание на себя и выстрелил из пистоля. В тот же миг на него накинулись жолнеры. Яростно отбиваясь саблей, он отходил вдоль берега. Понимая, что спасения не будет, изо всех сил крикнул:
— Охрим, передай все полковнику!
Тотчас Галайда почувствовал, что земля качнулась под ним и он летит в бездну.
...Когда открыл глаза, увидал над собой седоусого шляхтича,— подбоченясь, тот покрикивал на жолнеров:
— А припеките ему пятки железом, пся крев! Очнулся хлоп! Сейчас и заговорит. Подымите его!
Двое жолнеров схватили Галайду за руки и поставили перед шляхтичем,
— На колени, пся крев! — заорал другой пан, с багровым лицом.
— Пан Шемберг, не надо волповаться. Хмельницкий, здрайца, отучил это быдло, как следует почитать шляхетное панство. Но мы их еще научим.
— Быдло! — люто погрозил кулаком тот, кого седоусый назвал паном Шембергом,— Перед тобою,— указал он на седоусого,— сам его милость коронный гетман Речи Посполитой пан Станислав Потоцкий.
Но и без этого пояснения Нечипор Галайда понял, перед кем он стоит. От острой боли в связанных за спиною руках затуманило глаза. Он пошатнулся, а Шемберг довольно захохотал.
— Видите, ваша милость, как струсил, когда узнал, кто перед ним! Что ни говорите, а один ваш взгляд побуждает хлопов к покорности.
Но Галайда уже овладел собою. Пристально смотрел он на Потоцкого, точно хотел получше разглядеть того, кто столько мук и страдании принес на Украину.
— Давайте сюда и другого! — приказал жолнерам Потоцкий, и Галайда содрогнулся, увидав через минуту окровавленное лицо Семена Лазнева.
— Поставить их рядом! — приказал Потоцкий.
Лазнев толкнул локтем Галайду и тихо проговорил:
— Охрим пробился.
Услыхав эти слова, Галайда облегченно вздохнул.
— О чем они говорят? — грозно спросил Потоцкий поручика, стоявшего по правую руку от него.
— Про какого-то Охрима, ваша милость. их было трое, тот, видно, и есть Охрим, он убежал. Думаю, ваша милость, они ехали к Богуну с какими-то важными сообщениями.
— Пся крев, пан поручик! Думаю здесь я, а не вы. Спрашивайте их, откуда, куда, по какому делу они ехали,— и я подарю им жизнь.
Поручик открыл было рот, по Нечипор Галайда предупредил ого.
— Я понимаю по-польски,— сказал он.— Мы ничего вам не скажем.
Тяжелый удар плети упал на плечо Галайды.
Поручик замахнулся вторично.
— Как отвечаешь пану коронному гетману, быдло? Должен называть пана «ваша ясновельможность».
Потоцкий нетерпеливо махнул рукой.
— Слушайте, хлопы,— начал он,— я подарю вам жизнь, если вы скажете, откуда и с какими вестями скакали вы в табор Богуна.
— Мы ничего не будем говорить,— глухо проговорил Галайда, а Семен Лазнев, не то в насмешку, не то чтобы смягчить коронного гетмана, добавил:
— Ваша ясновельможность.
Ты что, не украинец? — спросил озабоченно поручик Крицкий и наклонился почтительно к уху коронного гетмана.
— Я донской казак,— гордо ответил Семен Лазнев.
— У Хмельницкого донские казаки? — спросил, подойдя к Лазневу, поручик.
— Есть и такие,— ответил Лазнев.
— Много?
— А сколько нужно.
— Быдло! — крикнул поручик.— Я спрашиваю тебя: много?
— Сколько нужно,— повторил Лазнев.
— Скажи ему,— указал пальцем коронный гетман на Лазнева,— пусть он будет откровенен, расскажет всю правду — и мы с почетом отпустим его. С донскими казаками мы не воюем. Если расскажет всю правду, я прикажу дать ему коня, оружие, и пускай едет на свой Дон.
Поручик хотел перевести, но Потоцкий продолжил:
— А если он будет упираться, его ждет смерть на колу. Спроси его, знает ли он, что такоо смерть на колу. Ведь это наш, польский способ воспитания еретиков,— засмеялся коронный гетман.
Поручик Крицкий перевел все Лазневу. Галайда глядел прямо перед собой, и Потоцкий, встретясь с ним взглядом, отвернулся.
— Брат брата не продает,— твердо сказал Лазнев и ближе прижался плечом к плечу Галайды.
Поручик замахнулся кулаком на Лазнева, но коронный гетман остановил его:
— Погоди. Это еще успеем. Послушай,— обернулся Потоцкий к Галайде,— почему ты не отвечаешь?
— Я принес присягу нашему гетману, как, скажем, вы, пан, вашему королю,— ответил Нечипор.
— Как ты смеешь, хлоп, схизмата Хмельницкого равнять с королем Речи Посполитой?! — вскипел Потоцкий.
— Ваша правда,— согласился Галайда,— не ровня твой король нашему гетману.
Снова плеть обожгла ему лицо, и затуманило глаза.
А дальше началось уже другое. Все, казалось, происходило в каком-то тумане. Смрад горящего тела заползал в горло. Но ни Галайда, ни Лазнев не проронили ни слова. Капеллан Кальчинский заклинал их крестом, творил молитвы над ними, жолнеры жгли пятки железом, били плетьми по лицу, топтали ногами живот, а казаки молчали, точно тела их были из железа, и никакая сила не могла заставить их заговорить.
Время шло. До рассвета оставалось немного. Потоцкий неистовствовал, Шемберг требовал сжечь хлопов на костре перед всем войском.
— Еще успеется,— сказал Потоцкий,— они еще у меня заговорят,
— Матерь божья надоумит их,— с надеждой проговорил капеллан.
Потоцкий взглянул на него с презрением. он стоял над замученными, но еще живыми казаками и, глядя на их искаженные нечеловеческой болью лица, на крепко сжатые окровавленные губы, почувствовал, что ни слова от них не добьется.
А Нечипор Галайда не видел ни Потоцкого, ни капеллана с крестом в руках. Его несла куда-то тяжелая свинцовая волна и колыхала на себе, и где-то рядом звучал голос Марии. Он увидел ее лицо, ее руки, протянутые к нему, почти ухватился за них, но волна подбросила выше — и уже не стало Марии, перед ним стоял Хмельницкий, сочувственно кивал головой и тихо приговаривал: «Терпи, казаче, терпи для края родного...» И снова волна качнула его, отшвырнула прочь от гетмана, и стоял уже полковник Богун с саблей в руке, что-то кричал Нечипору, но он не слышал, словно кто-то набил ему в уши земли. И снова волна подняла его и швырнула куда-то глубоко, точпо в темный колодец.
И не слыхал Галайда, не слыхал Лазнев, как затрубили тревогу польские трубы.
Коронный гетман выбежал из шатра. За ним выбежали Шемберг, капеллан, поручик, жолнеры. В лагере стоял страшный крик. Послышались испуганные возгласы:
— Казаки заходят в спину!
— Бегите, милостивый пап!
Бежал, придерживая саблю, полковник Войцеховский.
Потоцкий схватил его за шиворот, встряхнул и прохрипел:
— Что сталось?
— Войско Хмельницкого... Московские стрельцы... Заходят в спину...
— Пушки повернуть! — крикнул Потоцкий, но никто уже его не слушал.
Шемберг кинулся к шатрам рейтаров. Ржали лошади, метались без всадников, Охрана коронного гетмана наспех строилась вокруг шатра, Потоцкий вскочил на коня и врезался в гущу жолнеров.
— Остановитесь, солдаты! — вопил он.— Именем короля приказываю!..
Но его призывы были тщетны. Над шатрами, над телегами и окопами, как крик отчаяния, звучало;
— Хмельницкий идет!..
— Стрельцы московские!
Солнце всходило над степью. Багрянели облачка у самого края неба. Легкий ветерок пролетел над лесом, взвихрил молодую листву, освежил разгоряченное быстрой ездой лицо Хмельницкого. Он остановил коня у обочины дороги, по которой скакали казаки и стрельцы. Воевода Василий Борисович Шереметев стал рядом с гетманом. Есаулы и генеральная старшина окружили их. Где-то впереди непрерывно били пушки. Грянуло громово: