Исхода не было. И все-таки он наступил. 5 марта 1953 года умер Сталин, и вместе с его смертью растаяло это наваждение, эта дьявольщина, нависшая над страной. Как будто переполнилась чаша терпения. Где-то там, наверху. Какая-то сила, наконец, должна была восстановить справедливость, столь долго попираемую. Но все это стало понятным не сразу. Сталин, если судить по официальным бюллетеням, болел три дня. Однако уже с первого бюллетеня 3 марта было ясно, что он не поправится, что он обречен. По радио целыми днями звучала траурная музыка. Люди ходили встревоженные и испуганные. Мною и, я думаю, многими тогда владело двойственное чувство — с одной стороны, я испытывала облегчение от сознания, что этот страшный человек уходит из жизни, маячила смутная надежда, что вместе с ним умрет и дело врачей. С другой стороны, я ощущала своеобразное величие момента — целая эпоха, с которой была связана вся жизнь, моя и страны, уходила в прошлое. А что это так, у меня не осталось никаких сомнений. Но вместе с тем, а может быть, именно поэтому становилось страшно — что же дальше? Будущее выглядело туманным и неясным. Кто будет теперь повелевать нами? А что, если Берия? Это может быть еще хуже, чем Сталин. А что, если Молотов? Ведь это тоже не так уж хорошо! И, наконец, где-то в глубине души гнездилось рабское чувство преклонения перед умирающим монстром, вопрос, как же мы будем жить без него? Все это порождало смятение. И когда 5 марта нам, наконец, объявили, что Сталин умер, я, и не только я, но и моя мудрая мама, и Иза, и Женя, и многие другие искренне плакали, испытывая глубокое потрясение. Такова была сила темного психоза, владевшего нами так много лет. Я помню ясно, как в этот день мы с мамой сидели в нашей большой комнате у круглого стола и плакали. Пришел с работы Эльбрус, тоже взволнованный и напряженный. Увидев нас, плачущих, он остановился напротив и сказал: «Ну что вы ревете? Собаке собачья смерть. Слава богу, что он умер». Эти грубые слова перед лицом смерти резанули меня, но отрезвили нас обеих. В самом деле, отчего мы плакали? Так или иначе уходила в прошлое жестокая, кровавая эпопея, которая не могла больше продолжаться, которая должна была кончиться, и на смену ей не могло прийти что-то худшее!
Точно освобожденные от заклятия, жители Москвы вышли на улицы, заполнили все главные артерии города. На Трубной площади, где собрались отовсюду стекавшиеся толпы народа, началась страшная давка. Пострадало много людей. Леша с товарищами побывал там и еле выбрался оттуда. На место приехал Хрущев и Микоян. Все это столпотворение напоминало то, что происходило в день окончания войны. Всем хотелось выйти тогда на улицу, оказаться в толпе, разделить с нею свои чувства. И тогда и теперь многие плакали: тогда от счастья, теперь от горя. Но даже для тех, кто плакал от горя, этот самовольный выход на улицу, это выражение непосредственного чувства, долгие годы запрятанного в самые дальние уголки души, были началом освобождения от страшных фантомов прошлого, пробуждения разума ото сна, который столь долгие годы рождал чудовищ, монстров нашей жизни. Уже сам этот массовый стихийный выход на улицы огромных толп народа говорил о том, что жить по-прежнему невозможно, что впереди должно быть что-то новое.
Через три дня после смерти Сталина состоялись его торжественные похороны. На лафете с целой вереницей людей, несших на красных подушечках его многочисленные ордена, тело привезли на Красную площадь и после траурного митинга поместили в мавзолее, рядом с Лениным.
В день похорон я с утра до вечера дежурила у телефона в кабинете декана на истфаке. Стояла тишина. Я сидела одна, телефон молчал. Телевизоров тогда в учреждениях не было, и я слушала все происходившее по радио. Часов в шесть — уже стемнело — пришел с похорон наш тогдашний декан Артемий Владимирович Арциховский. Он выглядел возбужденным, оживленным, без видимых следов огорчения, но преисполненным чувства, что он присутствовал и в какой-то мере принимал участие в событии большой исторической важности. В кабинете сразу собрались все дежурившие на факультете в тот день, и он стал рассказывать по порядку, как проходила церемония, кто выступал на траурном митинге, кто и что говорил. Все мы вместе с ним пытались по этим, часто неясным и случайным признакам отгадать, что ждет нас впереди, кто теперь будет «править и володеть» нами. Наиболее вероятными кандидатами считались Берия, Маленков или Молотов. Все они на похоронах горестно оплакивали Сталина, курили ему привычный фимиам, но вместе с тем в их речах сквозили, как мне казалось, какое-то облегчение и трудно уловимые намеки на какое-то обновление нашей жизни.