Я недаром бросала монеты в фонтан Треви. Возвращаться в Италию посчастливилось мне еще два раза, во времена, не столь уж светлые для этой страны, — в 1976 и 1980 годах, но она все равно оставалась прекрасной, чудом старой Европы, символом преемственности великой европейской цивилизации. Кроме всех названных городов я побывала еще в Генуе, тоже волшебном городе, и в Пистойе, в маленьком трудовом Прато, в древнеримском порту Остии, где, как и в Помпеях, сохранился целый город с гаванью, многоэтажными домами, театрами, тавернами, лавчонками, не менее самого Рима свидетельствующий о величии Римской державы.
Ездила я и в другие страны, о чем еще скажу дальше. Здесь же хочу заметить кое-что об этой проблеме в целом. Конечно, выезды за границу, даже на короткое время, всегда были праздником. После тридцати лет полной изоляции они позволяли хоть немного ощутить пульс других стран, оценить хорошее и плохое у них, увидеть различие национальных характеров и стилей жизни, повидать прекрасные памятники культуры, о которых так много слышали, и… глотнуть немного свободы, оторвавшись от привычных будней и бесконечных условностей, опутывающих нашу жизнь.
Однако непросто было ехать за границу даже в качестве туриста. Для этого требовалось пройти долгий путь и представить тысячу бумажек, начиная от личного листка и кончая справкой о здоровье, которую не всегда удавалось получить: врачи, от которых зависела выдача этой справки, не хотели допускать в заграничный «рай» себе подобных. Оформление документов на выезд требовало целого ряда унизительных процедур, самой унизительной из которых было то, что до последнего момента нельзя было узнать, поедешь ты или нет. Почему-то это хранилось в глубокой тайне и нередки были случаи, когда, имея в кармане заграничный паспорт, человек возвращался с аэродрома, так как в последний момент кто-то отзывал свое «добро» на поездку. Какая инстанция здесь оказывалась решающей, никто не знал. Обычно многозначительно кивали на КГБ, иногда — на отдел науки ЦК. Но чаще всего, как мне кажется, вопрос этот решался в своем же учреждении, так что сплошь и рядом отказывали потому, что объявлялся более сильный претендент, которому приходилось уступить место. Люди, собиравшиеся ехать за рубеж, тщательно скрывали эти свои планы, чтобы «не сглазить», и сообщали даже близким и друзьям об этом только за день до отъезда.
Что-то унизительное было и в тех накачках, которые делались отъезжающим в соответствующем отделе ЦК или в Интуристе. Эти накачки исходили из представлений об абсолютной враждебности всех иностранцев, с которыми нам предстояло встречаться: с ними дозволялось вести только официальные разговоры в присутствии других коллег, ни в коем случае нельзя было давать свой домашний адрес, только служебный, ни в коем случае не принимать их приглашений посетить их дома. Зато требовалось везти с собой водку, икру и разные сувениры, которые сначала имели успех, но потом, мне кажется, всем надоели, так как все «наши за границей» хором одаривали ими всех встречных. Но самым унизительным в этих поездках было ничтожное количество валюты, которое разрешалось иметь при себе отъезжающим. Ее не хватало на чаевые, общепринятые за рубежом, на городской транспорт, даже на мелкие сувениры. Наша великая держава не имела возможности позволить своим гражданам за границей предстать в достойном уважения виде, что очень скоро обнаружили наши хозяева. Не думаю, чтобы это способствовало росту ее престижа.
Глава 45. Боль утрат
Я горько оплакивала моих уходивших друзей — маму, потом Соню и Изу. Умерли в эти годы Юрий Николаевич Матов и Володя Иков. В пятидесятые годы он снова появился на нашем горизонте, стал изредка бивать у нас с мамой. Жил он теперь у Софьи Алексеевны, одной из своих давних возлюбленных, от которой к этому времени имел взрослую дочь — Наташу Ширяеву, тоже впоследствии ставшую историком. С ней одно время я была тесно связана, так как она тоже училась на нашей кафедре и какое-то время работала у нас лаборантом. Володя устроился сначала в ФБОН АН СССР, а затем вынужден был уйти оттуда и перебивался мелкой договорной работой. Он поблек, постарел, стал немного жалким. Ко мне он по-прежнему был привязан, любил со мною говорить об истории.
Я его жалела, а главное, не могла выбросить из сердца одного из любимых людей моего детства и юности. Мама же держалась с ним более чем прохладно. После процесса и, главное, после его досрочного освобождения в годы самого страшного террора он внушал ей (как мне кажется) некоторые опасения и сомнения. Прямо об этом никогда не говорилось, но я видела, что она боится говорить с ним о политике. Их встречи всегда тяготили меня. Бывал он и у Сони с Димой, которые жили теперь отдельно. И там его принимали не очень тепло — как знакомого. Верны ему остались только Наташа, Сережа и отчасти я. Увидев раз, в каком виде вернулся из тюрьмы Эльбрус, и зная крайнюю нервозность и даже истеричность Володи, я понимала, что перед процессом его, наверное, легко было сломить. Но осуждать его я как-то не могла. После 1931 года — несколько лет тюрьмы, в 1939–1945 годах — перерыв со всеми тяготами войны и эвакуации, новый арест в 1949 году и заключение, продолжавшееся до 1954 года, приобретенный в тюрьме сильный туберкулез. Я жалела его, хотя и не могла любить как прежде.