Переживём
Мы знаем — нам горькие выпали дни,
грозят небывалые беды.
Но Родина с нами, и мы не одни,
и нашею будет победа.
1942
Начало мая в Ленинграде выдалось прохладным. И всё же серое небо, ещё недавно горевшее ярким пламенем войны¹, наградило многострадальный народ тёплой солнечной лаской, такой долгожданной после безжалостных морозов, показавшихся ленинградцам суровой вечностью.
Кутаясь в поношенный, почти не согревающий кардиган, Саша, наконец одерживая победу в борьбе со своими же ногами, отказывающими после тяжёлой зимы, вышла во двор, с мягкой, едва заметной улыбкой вслушиваясь в детский смех. После долгих месяцев, сопровождающихся оглушительно разрывающимися на каждой улице снарядами, отдающими пульсирующей болью в висках, слышать звонкий ребячий хохот было подобно нежной радуге после продолжительных ледяных ливней, спасительной прохладе ветра в особенно жаркий июльский день, румяным пирожкам, которыми когда-то угощала Тверь.
— Александра Петровна, — окликнул хриплый, грубоватый голос.
Уставший взгляд Саши нехотя переместился к двум строгим фигурам с истинно военной выправкой, будто поджидавшим её у парадной. Один из мужчин, отдав честь, торопливо открыл заднюю дверцу машины.
— Товарищ Жданов² ожидает Вас в Смольном.
Саша не стала задавать вопросов и вообще говорить что-либо: ожидает, значит, так нужно, — и медленно, с трудом переставляя налитые свинцом ноги, прошла к автомобилю, заняв предложенное место. Водитель поприветствовал её слабым кивком, один из мужчин сел впереди, другой — по левую руку от Саши, и машина плавно двинулась, выезжая на опустевшую уже как год дорогу. Вид из окна на родные улицы угнетал, поэтому Александра не смотрела — устало прикрыла глаза, откинула голову назад и тихо выдохнула, воскрешая в памяти родной златоглавый образ, за который она денно и нощно молилась со всей страстью.
В Советском Союзе Бога не было. В Ленинграде не осталось ничего, кроме Бога.
Поэтому Ленинград молился. «Если Москва не слышит, может статься, услышит хотя бы Он», — шептала себе Александра, сжимая в руках золотой крест — последний подарок Михаила Юрьевича незадолго до Первой революции, хранившийся ею трепетнее, чем собственное израненное сердце.
Коридоры Смольного не вызывали восхищённого трепета, как когда-то, казалось бы, совсем недавно, когда Петербург, совсем ещё юная, с восторгом рассматривала черновики чертежей под одобрительные комментарии Екатерины Алексеевны. Теперь стальные глаза не отрывались от пола — смотреть по сторонам и видеть удручённые лица солдат, следующих по пятам конвоем, решительно не хотелось.
Тяжёлая дверь кабинета в надёжно скрытом от чужих глаз бункере с грохотом закрылась за спиной. Александра слегка содрогнулась: под промёрзшей за смертную зиму землёй раскалённый холодом воздух настойчиво, грубо проникал под тонкую кожу — кровь в венах стыла и рассыпалась ледяными осколками.
— Александра, входи, — сидевшая за столом сгорбленная фигура совсем немного выпрямилась: Жданов поднял голову, чуть отведя плечи назад, и посмотрел на застывшую у порога Сашу, в то же мгновение засуетившись, хватая то одну, то другую бумагу.
Оглянувшись на женщину за соседним столом, Александра неловко шагнула вперёд. Женщина — связистка, быстро смекнула Саша, — кивнула ей головой, одними губами произнося что-то — возможно, приветствие. Возможно, говорить вслух у неё, измождённой, исхудавшей, болезненно-бледной, просто не осталось сил. Саша её не винила; собравшись с духом, ответила взаимностью:
— Добрый день, — и сжала дрожащие пальцы в слабые кулаки.
— У нас тут Надежда Павловна, золото наше, наладила связь с Москвой, — принялся рассказывать Андрей Александрович, поднявшись со своего места. — Ты давай садись, тебя там ждут на проводе.
Сердце замерло. Связь с Москвой? С Мишей?
Поначалу, когда трагизм грядущей войны и безжалостность наступающего врага ещё не были поняты, Ленинград поддерживал регулярную связь с Москвой — и Саша с Мишей тоже. Но с тех пор, как фашистское кольцо сомкнулось на ленинградской шее, Мишин голос Саша слышала только во снах, вынуждавших её просыпаться то ли в слезах, то ли в холодном поту — так сразу и не разберёшь. Иногда Саше казалось, что Петербург сохранил в себе московский голос и бархатистый смех во всём, чем сам являлся: в стенах домов на Невском, в водах Фонтанки, в величественных колоннах Мариинского театра, в нежном шелесте Летнего сада, в эхе выстрела на Исаакиевской площади. А иногда Саша нервно смеялась над самой собой: мучительный голод сводил её с ума дорогими сердцу иллюзиями.