Не знаю точно сколько я так пролежала. Минуту, час, может больше? События той ночи до сих пор кажутся мне далеким сновидением.
Помню, как стаскивала с себя охладевший труп. Помню, как затаив дыхание наблюдала за чудовищными тварями, которые разрывали Франко на части. Я все ждала своей очереди, но звери, пожирающие человеческую плоть не замечали меня, как будто между нами была невидимая стена. Помню женский голос - тихий, убаюкивающий. Я не могла понять звучит ли он в моей голове, или льется отовсюду, подобно вольному пустынному ветру, что перемещает дюны. Помню, как бесконечно долго ползла, ведомая незримой силой. Помню, как чьи-то ледяные ладони нежно касались моего лица, наполняя непокорной волей к жизни.
В ту ночь я умерла. В ту ночь я родилась заново.
Глава 2. Двенадцатью часами ранее
Одиннадцать утра.
Первым в мое сознание просачивается не свет, а гул. Низкий, непрекращающийся рокот автомагистрали, который, кажется, стал частью моего кровотока. Он вибрирует в стенах, в каркасе кровати, в моих костях. Давно не ставлю будильник. Этот город сам решает, когда мне просыпаться.
Я сажусь, и комната медленно выплывает из утренней дымки. Сны, как всегда, не оставили после себя ничего, кроме привкуса пепла на языке и тягучего, необъяснимого беспокойства. Они — как темная вода, которая каждую ночь поднимается до самого горла, а к утру отступает, оставляя на душе лишь холодный, вязкий ил.
Моя комната была единственным местом, где я чувствовала себя в относительной безопасности. Маленькая, аскетичная, с кроватью, шкафом и столом. Ничего лишнего. Ничего личного. Даже книги, которые я читаю в метро, лежали в сумке, а не на виду. Здесь нельзя оставлять следы, нельзя пускать корни. Рекрутинговая компания, снявшая для нас эту квартиру, запретила вешать на двери замки. Общее пространство — общие правила. Пустые слова, за которыми скрывается право сильного.
Накинув халат, я выхожу из своего убежища. Воздух в квартире густой, тяжелый, сотканный из десятков запахов: вчерашний жареный лук, приторно-сладкий освежитель Аники и что-то остро-кислое, просачивающееся из-под двери Мин. Наш многоквартирный дом — это Вавилон, и моя квартира — его квинтэссенция.
На кухне — привычный утренний хаос, застывший во времени, как картина Босха. Грязная тарелка Жизель, крошки, липкие разводы на столе. Сама Жизель, судя по доносящемуся из гостиной жизнерадостному напеву, уже вернулась с пробежки. Ее энергия всегда казалась мне чем-то инопланетным.
Я открываю холодильник. Этот жест уже стал ритуалом, лишенным всякой надежды. Моя полка пуста. Пакет молока, купленный вчера, исчез. Банка с кофе стала легче. Я молча закрываю дверцу. Претензии бессмысленны. Сколько бы стикеров со своим именем я не клеила, аппетит моей соседки был сильнее любых правил приличия. Как можно злиться на солнечный свет за то, что он светит? Так и с Жизель.
— Доброе утро, соня! — она влетает на кухню, и сама комната, кажется, становится светлее. Ее пышные кудри подпрыгивают, в глазах — ни тени вины.
— Жизель, мое молоко…
— Ой, прости, милая! — она хлопает ресницами. — Сделала себе протеиновый коктейль. Так нужен был белок! Куплю тебе вечером новое, честно!
Я знаю цену этому «честно». Я киваю. Спорить — значит тратить энергию, которой у меня и так почти не осталось.
— И кофе, видимо, тоже пошел в коктейль?
— Нужен был заряд бодрости! — хихикнула Жизель. — Ты же знаешь, как важен хороший завтрак!
В дверном проеме появляется Аника. Она не входит, а материализуется, словно королева, осматривающая свои владения. Ее взгляд скользит по мне, холодный и оценивающий.
— Что за шум с утра пораньше? Не даете приличным людям отдохнуть, — прошипела она, направляясь к кофемашине. Ее лицо, слегка отекшее после сна, было идеальным произведением косметологии, в чем она, конечно, никогда бы не призналась.
Я молчу. Мой взгляд невольно падает на ее шею. Там, на ее коже, тускло поблескивает моя серебряная цепочка. Та самая. Пропавшая на прошлой неделе. Это не вызывает ярости. Лишь тупую, ноющую боль где-то под ребрами. Еще одна маленькая часть меня, которую отняли. Я отвожу глаза. Спорить с Аникой — все равно что пытаться голыми руками остановить лавину. Она просто погребет тебя под собой и даже не заметит. «Ей эти вещи идут больше, и вообще нельзя быть такой жадной», — так она ответила в прошлый раз, когда я нашла у нее свой шарф.