— Мои подозрения безосновательны, — сказал я. — Примите извинения.
— Знаете, я рад. Как-нибудь посидим, внесем ясность в наши отношения. В обстановке раскованности это, знаете, проще. А до этого вам и мне, наверное, кое-что нужно пересмотреть. Вы прибежали в таком состоянии… Вы потрясли меня. Но давайте, давайте, чтобы легче шел разговор!
Мы выпили, и он, спохватившись, что нечем закусить, принес тарелку с квашеной капустой, густо сдобренной стручками красного перца, и тарелку с холодным мясом, тоже, кажется, наперченным.
— Хлеба, извиняюсь, нет, — сказал он. — Налегайте на мясо, чимча нас обожжет.
Я храбро взял ломтик капусты, красный перец, и у меня запылало во рту. Водка шла куда легче, и я подумал, что не водку надо закусывать чимчей, а наоборот. Сказал об этом. Тен засмеялся. Теперь у него было усталое и простое лицо человека, вовремя снявшего мучившее его напряжение. «Если он сбил меня с толку, так очень ловко». Я подумал об этом как о варианте, вероятность которого была невелика. Я был недоволен собой: отказать в доверии человеку, который не похож на меня, но которого люди уважают за другие качества, которых нет у меня. Я испытывал горький стыд за подозрения, которые должен был держать при себе.
Катя мерила шагами двор. Кинулась ко мне, повисла на шее.
— Их взяли! — торжественно объявил я. — Но все обстояло не так. Мои предположения ничего не стоили.
— Пусть! — сказала она. — Их взяли, и это главное.
XXXVII
Вопрос, подготовленный мною, в повестке дня бюро горкома партии стоял последним. И я изнервничался, ожидая, когда до него дойдет очередь. А Шоира Махкамова, тоже имевшая к нему прямое отношение, нисколько не страдала от замедленного хода времени, нисколько не тяготилась ожиданием. Она выпустила стрелу и была уверена, что поразила цель. И Саид Пулатович Валиев, он же Инжирчик, то есть очень сладкий человек, слаще халвы, он же пока еще директор фабрики, но последние минуты директор, не метался в узком пространстве скромного горкомовского интерьера, не переживал, а начисто игнорировал меня и Шоиру, двух злыдней, которые оплели-опутали его нитями заговоров, хотя лично нам он ничего плохого не сделал. Надменно он держался, вызывающе. Мы продолжали быть для него прозрачными, как воздух. Он был из другого теста и из другого мира. Он был элита. Одно это слово говорило о нем все. Верил ли он по-прежнему во всесилие руки, благословившей его на нынешнюю директорскую должность?
Шоира расцвела. Словно в ней поместили и зажгли сильный источник света. Приятно было смотреть на нее, и тревожиться, и изгонять смуту, и видеть, как горы, мелькая, уносят с собой то, что отсюда, из дня сегодняшнего, кажется драгоценностью, а тогда не значило ничего. Я видел: она все полнее осознавала свою силу. Ей уже удалось изменить несколько человеческих судеб, а сделанное людям добро — сильный катализатор. Перегибов пока не было — но их можно было ожидать через некоторое время, когда ее уверенность в себе окрепнет еще больше. Тогда, наверное, и понадобится слово предостережения. Сказанное же преждевременно, оно обидит, как обижает чрезмерная опека. Ведь еще нигде не переступлена грань недозволенного, а приближение к ней — разве в зачет?
Мы сели рядом, и я спросил:
— Шоира, вы по-прежнему первая вязальщица Чиройлиера?
— Первая! — с удовольствием произнесла она.
Громкая музыка заключалась в этом чудодейственном слове: вызов, и торжество, и упоение, и уверенность, и непогрешимость. Что, непогрешимость тоже? Не опасно ли столь близкое соседство?
Шоира откинула назад голову, разрешая любоваться собой.
— Есть еще Горбунова, — сказала она, выдержав паузу. — Я вынуждена оставаться после смены. Но все равно я — первая.
— Почему — после смены?
— Дела секретарские. Лучше я прихвачу неурочное время, чем не выслушаю человека.
— Не хотите пропустить Горбунову вперед?
— С какой стати? — сказала она торопливо, словно я допустил бестактность. — Я могу и буду давать две нормы. Не хватит дня — есть вечер, ночь.
— Вы не дружите с Ксенией?
— Нет. Она всегда сама по себе. Когда я брала свое обязательство, я тоже была одна. Одна так одна, рассуждала я, зато у всех на виду! Теперь я уже не одна.
— Последователи, знаете, сейчас какие? Могут и обойти.