Рахматулла Хайдарович поднял трубку. Он долго слушал, а потом произнес, серея лицом:
— Нет. Не могу, не просите, Тимур-ага, не пойду я на это. — Положил трубку и какое-то время сидел с приоткрытым ртом.
— Первый на проводе! — сообщила секретарша.
Внимательно слушал первого Рахматулла Хайдарович. Очень внимательно. Он встал, так, наверное, было лучше слышно.
— Хорошо, — вдруг сказал он, и назвал Первого по имени и отчеству. — Вы правы, мы не все здесь учли. Мы снимаем этот вопрос.
Еще один человек знал, о чем говорил с секретарем Первый, — Инжирчик. Саид Пулатович приосанился и каждого в отдельности одарил презрительным взглядом.
— Спектакль отменяется, — сказал он громко, повернулся и вышел.
Исключение Валиева из партии не состоялось.
Я не знал, что увижу Инжирчика не скоро.
XXXVIII
Зима выдалась умеренная, с небольшими морозами. Катя еще осенью купила шубку из искусственного каракуля и носила ее с шиком. Некоторые принимали мех за натуральный и рассыпались в комплиментах. Катя счастливо улыбалась и плотнее запахивала полы. Она была мерзлячка, ей вечно недоставало тепла, а в эту зиму — особенно.
В январе Рая прислала телеграмму: «У Даши воспаление легких. Нужно переливание твоей крови».
— Что ж, езжай. Езжай, пожалуйста! — твердо сказала Катя. Не знаю, как дались ей эти слова, но она их произнесла.
Я обнял ее у дверей автобуса.
— Не волнуйся, маленькая!
Я представил, какой будет эта ее ночь и каким будут следующие ночи — до моего возвращения.
Детская больница находилась неподалеку от родительского дома. Поцеловав мать и племянников, я пошел к Даше. Раю тотчас позвали. В застиранной пижаме она выглядела старухой, скорбящей о невозвратном. В меня погрузился ее долгий, пристальный взгляд. Наверное, с минуту она изучала меня.
— Как здоровье Даши?
Она отвернулась, не сказав ни слова. Слезы закапали на пол, она их не замечала. Засеменила в палату. Вернулась с Дашей. Девочку искололи уколами, и в ней поселился страх перед белыми халатами. Глаза ребенка скользнули по мне и не задержались. Она не помнила меня. Она вовсе не ждала меня, как писала мать.
— Когда дети спят в садике, воспитательница открывает окно, — устало сказала Рая. — На другой день всех слабеньких как ветром сдувает. Я еще пойду и дам ей разгон за это.
— Иди ко мне! — Я протянул к Даше руки.
Девочка посмотрела на меня строго-строго. Семь месяцев разлуки вытеснили меня из ее памяти.
— Останься с нами, и она побежит к тебе! — сказала Рая.
Неужели человек забывает человека так быстро?
— Я уеду, Рая.
— Но объясни почему? И разве есть долг выше долга перед нами, перед женой и дочерью?
— Есть, — сказал я.
— Какой ты жестокий! Но ты еще вспомнишь нас.
Слушать это было невыносимо. В мрачном исступлении Рая сжимала узкие бледные губы, словно давала обет молчать, затем не выдерживала и с болью отчаяния выбрасывала остро отточенные, без промаха разящие слова. Они вонзались в меня, но вызывали одну лишь жалость. Я представил себя рядом с Раей и ее рядом с собой — и не согласился. Впервые я увидел несогласие так ясно. Я обрадовался. Неужели я мог мечтать о возвращении? «Нет, нет и нет! — говорил я себе все более решительно, все более строго. — Если ты слеп, так прозрей! Никакого повторения пройденного!»
Мы прошли в процедурную, у меня взяли кровь и тут же ввели Даше.
— До свидания, Рая! — сказал я тихо и твердо.
— Можешь убираться! — крикнула она. Прижала к себе дочку и ушла.
Даша тоже не оглянулась. Она забыла слово «пала». Мне открылась вся правота и мудрость отца, который требовал от меня полной ясности. «Не смущай Раю мнимыми надеждами, — наставлял он меня. — Знай она, что ты не вернешься, возможно, в ее жизнь уже вошел бы новый человек. Не мешай этому».
«Прости меня, Катя, — подумал я. — И ты, Рая, прости».
В родительском доме было хорошо. Отец рецензировал пухлые, обтянутые коленкором диссертации, а многие из них доводил до кондиции. Наука в форме диссертаций всегда казалась мне верхом нелепости. Но мне трудно было четко обосновать эту мысль, и я не затрагивал ее в разговорах с отцом, чтобы не обижать его. Варварин муж Пулат Усманович готовил плов в мою честь. Он сообщил об этом с милой улыбкой. Племянники забросили школьные учебники и шумно резвились. Мать гладила. Мне показалось, что она немного сдала. Да, тут все было как всегда. Я взял у матери ключи и пошел в бывшую свою, а теперь Раину квартиру. Пустые комнаты встретили меня немым укором. Все здесь было как при мне. Та же пыль на телевизоре, тот же беспорядок. Рая сильно устает, ей некогда, уют может подождать! Прежде я не задумывался над этим. Рая уставала немного сильнее, чем уставала бы любящая женщина, и сейчас это было очень заметно. «Не раздражайся, она не виновата, — сказал я себе. — Сейчас ей не для кого стараться. А когда ей было для кого стараться, она не знала, что огонь в домашнем очаге, как и ребенок, нуждается в постоянной заботе. Ей казалось, что, зажженный однажды, он будет гореть всегда, поддерживая себя сам, что он неисчерпаем, как солнце».