Я опять убедился, что все во мне перегорело. Единственный человек, который должен быть рядом со мной, — это Катя.
— Катя! — позвал я полным голосом, взорвав тишину пустых комнат. — Екатерина!
Больше мне в этой квартире нечего было делать.
Идти вечером в больницу было мукой. Но я обязан был пройти и через это, и не один раз. Я опять держался с Раей почти официально, и она со свойственной женщинам прозорливостью тотчас отметила это. Лицо ее исказила гримаса, соединившая в себе любовь и ненависть.
— Я так тебя ждала! — сказала она и улыбнулась.
Я промолчал. Она удивилась моему молчанию. Наверное, я должен был обнять ее и поцеловать. Конечно, она мечтала о таком повороте: а вдруг? Но нет — все перегорело. Была и кончилась любовь, и оставалось честно сказать об этом.
— Я столько плакала, Коля! — Она спешила выговориться. Она боялась моего протестующего жеста. — Достану из шкафа твою рубашку, прижму к груди и плачу. Как же я, Коля? Я научусь понимать тебя, не такая уж я дура. И никогда не напомню тебе об этих днях, о Кате.
На мгновенье раздвоенность воскресла. Но ей уже нечем было поддержать свое существование.
— Не надо, — сказал я. — Чего уж, все кончилось.
Мы прошли в процедурную, и у меня снова взяли кровь.
— Ты уходишь? Нет, ты, правда, жестокий.
Я торопил автобус, который мчал меня в Чиройлиер недостаточно быстро. Я все время был с Катей и потому не знал, каково без нее.
— Я верила, что ты приедешь, и ты приехал! — сказала Катя. — Спасибо тебе!
— Все эти дни мне хотелось одного — как можно скорее увидеть тебя.
Она расцвела и перестала плакать, когда меня не было дома. И перестала плакать ночами, когда я спал. Перелом произошел буднично просто.
XXXIX
Была пятница. Мы возвращались домой в девятом часу. Мартовское солнце, пробудив к жизни травы и насекомых, величественно уплывало за горизонт. Цвели урюк и персик.
— У вас гость! — встретила нас Авдеевна.
— Кто? — вырвалось у Кати. Она подумала о Рае.
— Ишь прыткая!
Мы ускорили шаг. У стола сидел мой отец. Он не слышал, как мы распахнули дверь. Он был погружен в свои думы, и я увидел, что ему много лет и что годы сильно выжали его и иссушили. Видеть это было больно.
— Петр Кузьмич! — воскликнула Катя и бросилась обнимать свекра. — Ваш приезд — это такой подарок!
— То-то же! — пробасила Авдеевна за нашими спинами.
После Кати настала моя очередь приветствовать отца. Он обнял меня и поцеловал. Сказал, радостно и застенчиво улыбаясь:
— Ну, как дела, дети? Не очень-то у вас современное гнездо, но с милым и в шалаше рай. Так рай тут у вас или не рай?
Он слегка косил, и вблизи, когда он смотрел на собеседника, это было очень заметно.
— У нас все хорошо, папа! — сказала Катя и бросилась хлопотать.
Через минуту в печи запылали дрова, зашумел, набирая градусы, чайник, и заверещала картошка на просторной чугунной сковороде, тяжелой, как пудовая гиря. Катя очень старалась угодить отцу. Ведь он, еще не зная ее, принял ее сторону.
— Завтра я индюка куплю, — объявила Катя. — Я запеку его в духовке с яблоками и айвой.
— Не надо покупать индюка! — сказал отец торжественно и нараспев, растягивая слова. — Индюк уже куплен, и его хоть сейчас можно запечь в духовке. — Он раскрыл объемистый портфель и извлек округлую килограмма на четыре тушку. Катя опешила.
— Вы просто ясновидящий! — воскликнула она. — Как вам удалось угадать мое самое большое желание?
— Ну, положим, ваше самое большое желание не это, — улыбнулся отец. — Но в ожидании, пока оно осуществится, неплохо иметь индюка на обеденном столе! — Отец выразительно посмотрел на меня, давая понять, от кого зависит исполнение самого большого Катиного желания и укоряя меня за медлительность и мягкотелость. Катя захлопала.
— Так его, так его! Ты слышишь, что отец говорит? — накинулась она на меня. — Хватит всех нас держать в напряжении!