Мы обошли рощу, вдыхая запахи пробудившейся земли, радуясь зеленому одеянию природы. Зеленый цвет в это время года особенно нежен и чист. Ивы опустили свои длинные глянцевые гладко причесанные ветви до молодой травы. Кроны других деревьев порыжели и перестали быть прозрачными. «Приятное место», — тихо произнес отец. В обаянии рощи было что-то от обаяния любящей женщины. Отец шел быстро. Мне нравилась его бодрость, его умение противостоять железному натиску годов. Совершив полный круг, мы начали второй виток. За изгибом тропы открылась изумительная поляна с двумя пнями, белевшими свежими срезами. И здесь время от времени гулял топор браконьера. Отец сел на пень и погрузился в себя, созерцая безмятежные краски весны. Я оседлал второй пень. Отец сидел ко мне боком, лучи солнца падали на его щуплое тело. Самопогруженность мешала ему следить за выражением своего лица. Он выглядел усталым, и что-то его беспокоило. Что-то его беспокоило помимо меня. Что? Я опять остро почувствовал, что ему много лет и что день расставания, вероятно, не так и далек. Отец ни на что не жаловался, был подвижен, много работал, вокруг него гудящим роем вились соискатели. Но он медленно усыхал. Если не сердце, тогда что? Тогда рак. Мне не понравилось, как сильно заострился его нос. И не понравилось, что глазные впадины стали больше и глубже.
— Папа, как ты себя чувствуешь?
Он не ждал этого вопроса и резко вскинул голову. Отрешенность от всего мирского сменилась мягкой улыбкой. Он продекламировал:
— Скажи, тебе не трудно работать?
— Миленький, мне было бы трудно не работать. Мне скоро семьдесят пять. Со мной уже нет друзей-одногодок. Ты помнишь, какие сильные, щедрые это были люди? Близость последней черты чувствую. Я чувствую ее как: стену с дверью, которая пока притворена, но откроется автоматически и не по моему велению. Память стала подводить. Вдруг остановлюсь на середине лекции: нет в голове нужного слова. Так что разрушение организма идет своим чередом.
— Мне показалось, что тебя что-то беспокоит. Помимо моих проблем.
— Твоя нерешительность! Для меня это загадка. Прежде ты производил впечатление человека, который знает, чего хочет.
— Тяжело резать по-живому.
— Не резать еще хуже. Ты выбрал самый жестокий вариант. Всех измучил — себя, мать, Раю, Катю. Тебе что-то еще неясно? Твой последний приезд в Ташкент, по-моему, многое прояснил.
— Да, папа.
— Мне кажется, у вас с Катей все основательно. Так оформи развод!
— Я подал заявление.
— Наконец-то! — Он просиял, словно сбросил наземь неудобную, давно мучившую его ношу.
Я вспомнил Катю и ее режущие душу слова, сказанные у подножия серой глыбы Чимгана: «Как ты мог проделать со мной все это? Поманить и повернуться спиной? Жалкий, мятущийся человек? В таком случае все надо было кончить много раньше. Хотя бы это ты понимаешь?»
— Ты мудрый человек, папа, — сказал я.
— Расскажи-ка, мальчик, как ты метался между двух огней.
— Знаешь, папа, что меня больше всего смущало? Любовь Кати очень похожа на любовь Раи. А они абсолютно разные женщины. Меня давило и давит чувство вины. Рая писала: «Коля, как ты мог уйти от нас? Что застлало тебе глаза?» Однажды Катя собрала в рюкзак все мои вещи. «Уезжай! Или сейчас же напиши Рае, что ты уехал со мной». Я не уехал и не написал Рае. Мы поразмышляли и отложили размолвки. Недавно Рая написала: «Коля, если это любовь, тогда что ж… Тогда будь счастлив! Помнишь, в последние месяцы меня беспокоили предчувствия, и я часто спрашивала тебя, любишь ли ты меня? И ты отвечал, что любишь, но глаза твои этого не говорили. «Не любишь», — понимала я. И спрашивала себя, в чем же я виновата. Может быть, теперь ты скажешь, в чем?»
Мы прожили вместе семь лет, и хорошее у нас тоже было. В больнице Рая прикоснулась ко мне и вдруг просияла. Сказала: «Я думала, что не смогу до тебя дотронуться». Я промолчал. Она сказала: «Я приду к тебе ночью». Не надо, попросил я. И она отстранилась и погасла. Спросила, уеду ли я. «Уеду!» — сказал я. «Любишь ты ее, — вздохнула она. — Тогда, конечно». В эту минуту, папа, она была выше меня.