— Не смейте унижать меня! — крикнул Сидор Григорьевич. — Я запрещаю вам унижать меня.
— Роли переменились. Когда-то я просил вас об этом же. Но вот что более чем странно. Вы такой неуязвимый, словно сотканы из легко расползающегося волокна.
— Я могу распушить вас одним приемом.
— Недозволенным, разумеется?
— Какая разница. Важен результат.
— Нет, — не согласился Николай Петрович. — Не можете. И вы это знаете. Дело не в том, что я прочно сижу, а в том, что есть рамки поведения, которые сегодня вам не переступить без того, чтобы все этого не увидели.
— Подкованный вы человек! Эх, мне бы в руки ваш багаж в свое время!
Его точка зрения на далекое и невозвратное была Ракитину очень понятна.
— Вы у Тена дома не были?
— Заглядывал. Скудный у него домишко. Картинки какие-то серые, пустые. А он прямо упивается ими.
— Во-во! Я об этих картинках.
— Мазня. Цветовой хаос. Где что, что с чем — гадай и воображай.
— А я хотел сказать, что весь Тен — в этих двух полярно противоположных картинах. Объяснить хотел. Вижу теперь — не поймете.
— Мазню эту? Нет, не пойму. Я еще не спятил.
— А я бы хотел, чтобы вы это понимали.
— Время какое-то муторное, — сказал Сидор Григорьевич, меняя тему. — Что-то должно родиться. А что? Состояние, как перед землетрясением. Вроде бы ничего особенного, все как всегда. А вдруг замечаю: нет у меня с нужным человеком общего языка. Был, был общий язык только что, шел этот человек у меня на поводу и вдруг взбрыкнул, вырвался и отдельно пошел, а мне говорит: «Не люблю». Жизнь моя в последние дни вот из таких утрат состоит. Вдруг — тишина. Не спешат ко мне вчерашние друзья, словно ветер какой зловредный прошелестел, словно молва недобрая поработала.
Николай Петрович впервые увидел растерянность и незащищенность человека, никогда не знавшего растерянности и незащищенности. Но жалость не обуяла его, и сострадания он не ощутил. Он знал, чего стоила и во что обошлась другим постоянная нацеленность Отчимова на личный успех, его ни на чем не основанное, застарелое пренебрежение к людям.
— Времена меняются, — согласился он, тихо радуясь очистительному ветру перемен. — Знаете, на что всю жизнь надеется огромное большинство человечества? Именно на это.
— Вам я признаюсь: я очень тоскую по тому, что было. Эх, как я тогда заводского охранника прищучил, ткнув ему в лукавую рожу свой значок! Лучше всего мне работалось, когда указующая рука была твердой и непреклонной, когда ее непререкаемый жест означал истину в последней инстанции. Себя тогда не видели. Зажмуривались и шли, и делали, и все отметали, а тех, кто не мог, не умел, не хотел — в первую очередь. Сильная рука всем задает одно направление, не позволяет отсебятничать.
— По-вашему, страна сейчас нуждается именно в такой направляющей руке?
Ракитин знал, кого и какую руку имеет в виду Отчимов, а Сидор Григорьевич знал, кого имеет в виду Николай Петрович. «И хорошо, что нет сейчас такой руки, и замечательно!» — подумал Ракитин.
— Страна, может быть, и нуждается в твердой, руке, а я уже ни в чем и ни в ком не нуждаюсь. Мы с вами часто не соглашаемся, и поэтому меня тянет к вам, — сказал Сидор Григорьевич. — Люблю строгую линию, контрасты, четкую границу между светом и тенью, своим и чужим.
— По-моему, Сидор Григорьевич, рука, которая сейчас направляет наше общество, это рука в собирательном смысле, не рука одного человека.
— Как вы сказали? Это надо обмозговать. Мое время уходит, — с пугающей простотой реалиста вдруг заявил Отчимов. — Когда вокруг кипят страсти, все чаще ловлю себя на том, что не испытываю ни положительных, ни отрицательных эмоций.
— Эмоциональный нейтралитет? Вы ли это, Сидор Григорьевич? Да как вы можете не показать ближнему, что он мал ростом и вообще неказист духовно и физически?
— Ну, на это меня еще хватает.
— Стране, как я это вижу, очень нужна сильная рука, но не такая, какой эту руку представляете себе вы. Не пригибающая к земле, не превращающая нас в бездумных исполнителей. Нам нужна рука, сильная умением дать нашей энергии выход. Напутствий мы уже получили немало. Теперь нужен звонкий отеческий шлепок, посылающий вперед: иди и действуй, прояви себя, завоюй человеческое уважение!
— Гм! — буркнул Отчимов. Посмотрел в окно. Потом посмотрел в потолок. Перевел невидящий взгляд на Николая Петровича. И снова сказал: — Гм.