И здесь ни одного такси. Вклиниваемся в пухлое чрево автобуса. Три остановки. Все? Нет! Ветерана войны не так-то легко повалить, даже если его противник — обширный инфаркт. Но тогда почему их осталось так мало? Отец, неужели ты ничего не чувствовал? Чувствовал и молчал. А что делать? То, что не помогает, смешит. Старику положено быть стоиком. Ветерану войны — тем более.
Длинная обсаженная дубами аллея. На дубах гирлянды скворцов. К черту скворцов! В вестибюле кардиологического отделения сидели Варвара и Пулат. Отрешенность и терпение, терпение и отрешенность! Самого худшего еще не случилось. Варя была бледна, а Пулат желт.
— Сейчас дежурит врач, которую все хвалят, — вдруг сказала Варвара.
Я кивнул. Белые двустворчатые двери, ведущие в отделение, были плотно притворены. Я представил себе палату усиленной терапии, осциллограф, пульсацию зеленого луча на экране. Но лица больного представить не мог, как ни силился. Все встававшие передо мной лица отца были веселыми лицами с фотографий.
— Что говорит врач?
— Папу выводят из болевого шока.
— Как это случилось? — шепотом спросила Катя.
— Мы были на даче. Петр Кузьмич выпалывал сорняки. Вспотел, раскраснелся. Я предложил ему передохнуть. Он промолчал. Тогда Варя сказала: «Папа, сыграй с Пулатом партию». Мы что, говорит он, в шахматы сюда играть приехали? Еще помидоры сажать и баклажаны. И работает. А душно было. Минуты через две я снова подошел к нему, отобрал кетмень, подвел к айвану. Он не садился, печально как-то смотрел на зеленые горы, на небо. Я сел первый, и тогда он тоже сел. Мы сделали по нескольку ходов. И вдруг он стал делать не те ходы. Лицо его выражало какое-то болезненное изумление. Все уже случилось, и острая боль раздирала ему грудь.
— Ты же знаешь, какой он терпеливый, — сказала Варвара. — Он все может вытерпеть.
— Что с вами? — крикнул я. Он едва пошевелил губами: «Мне плохо». Мы уложили его на одеяло. Он побледнел, покрылся испариной. Хочет подняться и не может. Я побежал искать врача, Варя растирала ему руки, приговаривая: «Ну, потерпи, потерпи, сейчас будет врач». Пришла врач, но за медикаментами поехали в поселок. Она сделала уколы. Сказала: «Очень похоже на инфаркт. Дай бог, чтобы я ошиблась. Следите, чтобы он не двигался. Кладите в машину и везите полегоньку в клинику». В четыре часа мы были здесь.
— Его пятый час выводят из шока?
— Да, он стонал всю дорогу.
— Мама знает?
— Что он в больнице — да.
— Далась ему эта дача! — в сердцах сказала Катя.
— Нет, почему? — возразила Варвара. — Он любил копать, сажать, выращивать. Крестьянское начало в нем глубоко и прочно.
Она вдруг спохватилась, что говорит об отце в прошедшем времени, но мы сделали вид, что не заметили этой ее оплошности. Вышла женщина в белом халате, и я поздоровался с ней. Она ничего не сказала. Жив? Нет? Это пульсировало в висках вместе с ударами сердца. «Если это случится сегодня, похороны — послезавтра», — машинально посчитал я. Никто больше не выходил к нам. «Не умирай, папа!» — заклинал я, стараясь, чтобы мои слова проникли сквозь каменные стены и помогли, если не помогают лекарства.
— Войдем-ка, — предложил Пулат.
Мы вошли в сумрачный коридор. Двери во все палаты были закрыты. Какой-то старичок в пижаме, почти прозрачный, крался вдоль стены. Персонал ужинал в ординаторской. Я запомнил движение рук с хлебом, колбасой и зеленым луком от стола к раскрытым ртам. Мы попятились и ретировались в вестибюль, не потревожив стерильной тишины сумрачного коридора.
— Они ужинают, — тихо сказал Пулат.
Ожидание все сильнее давило на плечи. Наконец двери растворились, и к нам вышла врач, про которую Варвара сказала, что она очень опытная. Ее лицо было, бледное и строгое. Ярко выделялись щедрые мазки губной помады. Не дрогнув, она могла казнить и миловать.
— Вы все к этому больному? — спросила она и скользнула по нам бесцветными глазами, ни на ком не задержав взгляда.
— Да, — сказал Пулат Усманович.
— Знаете что? Ваш больной полчаса назад скончался.
Когда мы застали персонал за трапезой, отца уже не было в живых.
Варвара громко ойкнула и прислонилась к стене.
— У него не осталось ни одного непораженного участка сердца. Мы так и не вывели его из болевого шока.
«Отец, отец!» — с горечью подумал я. Врач обвела нас быстрым профессиональным взглядом: не нужна ли кому-нибудь валерьянка? Мы понурили головы. Врач ушла к себе. Какое-то время мы сидели, одурманенные бедой. Потом попросили разрешения проститься с покойным. Кто-то куда-то побежал, как белый призрак в ночи. И нас повели в палату, разделенную ширмами на боксы. Экраны осциллографов были мертвы, как и лежащее под иссиня-белой простыней человеческое тело. «Отец же выше ростом!» — подумал я. Простыню откинули. Челюсть была повязана платком, глаза закрыты, брови насуплены. Лицо исказила гримаса страдания.