— Тело вы получите завтра.
Я задержал взгляд на бескровных губах покойного. Отец переступил последнюю черту в одночасье. Значит, вчерашний долгий и крепкий его поцелуй был и прощанием, и напутствием.
— Мы ехали, и я держала его голову на коленях, и он долго стонал, а я все говорила: «Потерпи! Потерпи!» А он сказал: «Варенька, миленькая, я, кажется, умираю».
Медсестра обошла нас кругом и потянула простыню на себя. Занавес закрылся. Земля потеряла еще одного своего сына. Мы поехали к матери. Ночь расступалась перед автомобильными фарами, а потом смыкалась за ним. На магистрали полыхала праздничная иллюминация. Нам же предстояло оглушить страшным известием немощную женщину. Обманутый энергией и бодростью отца, я почему-то думал, что мать ближе к последней черте, ведь она слаба здоровьем, и жребий остаться одному выпадет ему. Мать говорила ему на улице: «Петик, пожалуйста, потише, я не успеваю». И вот он выработал свой ресурс и упал на бегу. Два его старших брата тоже умерли в семьдесят пять: вышел ресурс, отпущенный им природой. Отцу было отпущено столько же. Жизненный опыт подсказывает мне иную возможность. Отец не был дряхл, минимум внимания со стороны лечащего врача далеко отодвинул бы роковой день. Отец, увы, без крайней надобности к медикам не обращался. Он избегал этого в силу особенностей характера. Врачи же, в своей массе, вниманием не отличались.
— Что, что с Петиком? — крикнула мать, впуская нас в дом. Она была как натянутая струна. Она уже перебрала все возможные варианты.
— Инфаркт, — сообщила Варвара, не глядя на мать.
— И как он сейчас? Он заснул?
— Заснул, — сказал я. — Он заснул и не проснется. Он скончался.
Мать села на диван. Заплакала горько, беспомощно. Они жили душа в душу и, наверное, ни разу не сказали друг другу грубого слова. Запахло лекарствами. Но самообладание не покинуло мать, и больше в этот вечер лекарства не понадобились. Пулат еще раз пересказал события дня.
— И ведь ничто не шевельнулось в моей душе, когда он садился в машину! — воскликнула мать. — Ничто не подсказало мне, что вижу его в последний раз. Петенька, миленький! Как же это ты?
Интуиция и нам ничего не подсказала. Свою ношу и свою боль отец нес сам. Он ничего не перекладывал на других, он не любил этого страшно. И о новой недавней боли близ сердца он никому не сказал. Он и от матери скрыл это, и ее проницательности оказалось недостаточно.
Мы договорились о днях завтрашнем и послезавтрашнем. И я попросил у матери разрешения уехать.
— Катя здесь не заснет, — пояснил я.
Обнял мать. И Катя обняла мать. Мать была очень разбита. По мере того как она вживалась в свое горе, оно становилось все больше, заслонило собой половину небосклона, три четверти, оставило лишь узкую голубую полосу, а потом поглотило и ее. Никто и ничто уже не могли помочь ей. А мне?
Я лежал и смотрел в недвижимую мглу ночи, из которой вдруг исчезли мир теней, зыбкость, и призрачность, и трепет всего таинственного, и чарующего, и страшного. Я видел только одного человека — отца. Я видел его как часть самого себя — как же его могло не быть, когда был я? Вот отец повернулся ко мне, прищурил глаза и спросил: «Миленький, как ты себе это представляешь?» «Что — это?» — едва не переспросил я, так явственно прозвучал вопрос. Голос отца был абсолютно живой. Жгучая боль пронзила меня и осталась, не отпуская. Кажется, ничего нельзя было прибавить к той боли, что терзала меня, но вот прибавилось еще. Я подумал, что мне давно уже ничего не нужно было от отца, кроме одного, чтобы он жил и чтобы я приходил к нему, живому. Но одновременно всегда присутствовала мысль: нить не прочна, черта близка, и как ты, отец, чувствуешь, что нить жизни истончается и последняя черта приближается неслышно и неотвратимо, как относишься к этому? Что ты имел в виду, когда декламировал: «Пастушонку Пете трудно жить на свете»?
Почти все из задуманного отец совершил. В этом смысле он был счастливым человеком. Он исполнял задуманное с величайшей энергией, с энтузиазмом. Его и любили за одержимость и доброту, за то, что на него можно положиться. В человеке, который руководит работой коллектива, это ценится высоко.