Я увидел отца за письменным столом. Наверное, он провел за ним треть жизни. Работоспособность его, как и любознательность, не знала границ. Он работал за круглым столом, игнорируя двухтумбовый, очень удобный. Почему ему больше нравился круглый, я теперь не узнаю никогда. Сначала он написал кандидатскую диссертацию, потом докторскую, а между ними и после — около двухсот статей, которые высоко ценились специалистами. Но в последнее время все чаще ему приходилось писать отзывы. Он и здесь не давал себе поблажки, требовал улучшений, сам поправлял основные разделы, уверенной рукой подводил соискателя к заветной цели. Приносило ли это ему удовлетворение? Диссертации не оставляли времени для творчества, а ему очень не хотелось быть ученым, переставшим говорить свое слово. В общем, за письменным столом отец состарился и усох. И по мере того как он усыхал, стол становился все больше, больше…
— Отец! Отец!
Через день состоялись похороны. Я одурел вконец. Боль уступила место гнетущей, черной пустоте. В морге я столкнулся со своим одноклассником, который был теперь профессором кафедры анатомии. Я все же не попросил его узнать, был ли инфаркт, унесший отца в небытие, неизбежен. Искать виноватых было поздно. Легче было думать, что отец споткнулся о неизбежное.
К гробу непрерывно шли люди. Черты лица отца разгладились. Умиротворением и добротой светилось лицо покойного. Он и был таким при жизни, и это все признавали, приговаривая: «Как живой, как живой».
Подошла Рая. Стояла долго, потом наклонилась ко мне и сказала:
— Коля, а Коля! Ты разве не видишь, что ему тесно?
Гроб был несколько маловат. А я наказывал гробовщикам: «Делайте, как на меня». Я был немного выше ростом. Я подумал об этом мельком, без раздражения. Люди шли и шли. Настало время выносить покойного, и гроб подняли. Кто-то произнес громко, с неудовольствием:
— Куда спешите? Дайте соседям проститься.
Гроб поставили во дворе, и пожилые женщины обступили его и скорбно склонили головы. Затем процессия направилась в институт. В просторном вестибюле состоялась гражданская панихида. Играла траурная музыка. Прощальное шествие перед гробом длилось долго. Многие женщины плакали, и кто-то за моей спиной подивился этому:
— Покойного, однако, любили.
Так, как отец, все же мало кто работал. Так беззаветно, самозабвенно, упоительно. Так страстно. Мало кто умел быть так добр к людям. Да, мало кто.
Наконец гроб водрузили на катафалк. Отупение было полное, я не чувствовал ничего. Вдруг город мертвых окружил нас обелисками и надгробиями. Памятники мраморные, гранитные, лабрадоритовые, бронзовые, бетонные, казалось, соперничали между собой блеском полированных плоскостей. У могилы стояли мрачные мужчины в брезентовых робах с веревками и заступами наготове. Светились отполированные лезвия. Еще несколько человек сказало прощальное слово, из гроба удалили цветы, и зачастил молоток в неожиданной тишине, зябкой-зябкой. И гроб качнулся, опускаясь. Вырос холмик, его обложили венками. Я тупел все больше и больше. Но мать, я запомнил, держалась молодцом, и Варвара тоже.
XLIV
Они пришли вместе. Они светились.
— Какие вы красивые! — сказал я, придвигая им стулья. — Прошу извинить за вторжение в личное, но из вас получилась бы прекрасная пара. Вы смотрите друг на друга так, словно я попал в точку. Вы не знаете, как я рад вас видеть. Мне сейчас мало кого хочется видеть, но вас я приветствую от всего сердца.
— Примите наше искреннее соболезнование, — сказала Шоира. — Я слышала, что отец ваш был замечательный человек.
Едва ли она слышала это. От кого?
— Мы всей душой с вами, — сказал Ядгар.
— Спасибо, дорогие, — поблагодарил я. — Вот учусь общаться с отцом в его постоянное отсутствие. Что скажете? Мистика? Не знаю. Иногда это получается. Но не на кладбище. На кладбище я вижу только могилу.
— А… как это происходит? — спросила Шоира.
— Наедине с собой. Ночная предутренняя тишина. Полусон-полуявь. Стирание граней между былью и небылью. Вдруг я заговариваю с живым отцом, точно зная, что он неживой. Я пытаюсь коснуться его рукой. Рука проходит насквозь. Я готов криком кричать: это не тело, а образ, дух, воображение. Но остается ощущение, что он ушел не навсегда. Я словно ступаю на мост. Мост необычен, его второй конец упирается в неведомый берег, на который еще не ступал никто.