Обычно мне поручали расчет самого неперспективного варианта, такого, который заведомо не должен был пройти, и быстро ли я работала, медленно ли, придумывала или просто следовала инструкциям, это никого не трогало. Меня и не торопили никогда. Как инженер, я маршировала на месте. Что-то, конечно, приобретала, кругозор мой расширялся, но полезной отдачей я была все более недовольна. Иногда про меня забывали. И все же упрека в недобросовестности я не заслужила. Я считала, считаю и, наверное, умру с этой мыслью, что для человека нет на свете ничего более важного, чем его работа. Ничто так сильно не обедняет его жизнь, как холодность в работе, как утрата личного интереса к ней. По своим последствиям это даже более тяжелая утрата, чем потеря близких, ведь она истончает нравственный стержень человека. Огромен вред, который причинила нашему обществу оставшаяся неизменной со времен царя Гороха система должностных окладов. В самом деле, к чему стараться, что-то предлагать, улучшать, повышать свой уровень? Хорошо ли, плохо исполняются обязанности, зарплата от этого не меняется. В лучшем случае, добросовестность работника может стать причиной его выдвижения на вышестоящую должность, но в жизни это случается не так уж часто. Минимум усилий, полное отсутствие инициативы и олимпийское спокойствие во всех ситуациях — вот что стимулирует стабильный должностной оклад. Обратитесь к работнику, всю жизнь сидящему на окладе, с самой пустячной просьбой, и вы тотчас почувствуете, что внесли диссонанс в его размеренное существование. Он, конечно, играючи может сделать то, что вам нужно, но ничего не будет за это иметь дополнительно к вкладу. Так стоит ли выкладываться?
Итак, мой переход был подготовлен претензиями к себе. Мне давно нравилась лаборатория, и я перешла. Искусственные русла рек, миниатюрные плотины, тоннели, извечно интересующая человека проблема взаимодействия гидротехнических сооружений с водой — все это теперь мое. И своими я теперь считаю воздушные модели, где макеты сооружений обтекает не вода, а плотный воздушный поток с зажженными — чтобы были видны — опилками. И мои теперь плексигласовые модели строительных конструкций, которые в лучах поляризованного света дают полную и достоверную картину поведения под нагрузками. Мои теперь прессы, испытывающие на прочность все то, из чего строят. Я и не думала, что здесь такое сложное хозяйство. Все правильно: чем чаще человек проверяет себя, тем реже спотыкается. Меня привлекло здесь то, что сотрудники не прикованы к своим столам. Модели требуют самых разносторонних навыков. Я видела в руках у инженеров лопату и топор, отвертку и паяльник. Комфорта, правда, нет и в близком времени не предвидится. Но это разве трудности?
Сотрудники разглядывали меня с любопытством, но уж очень быстро оно гасло. Пришлось опять убедиться, что я не располагаю к себе людей. Я никого не заинтересовала. Если что и западет людям от первого общения со мной, так это моя угловатость. Я врастаю в коллектив исподволь, медленно и тяжело. Сходиться с людьми накоротко для меня всегда не просто. То я распахиваю душу настежь, то, получив тычок и вообразив нелюбовь к себе, замыкаюсь. Людям же, чаще всего, не нужна ни моя не знающая границ откровенность, ни моя обидная для них настороженность. В наш век высоких скоростей и быстротечных чувств в цене ровные, спокойные отношения, снимающие нервные нагрузки.
Мне отвели столик в тесной комнате с некрашеными дощатыми стенами. Спартанская обстановка в этом тереме-теремке. Заведует лабораторией Ульмас Раимов, доктор технических наук. Сорокалетний доктор — это личность. «Ульмас» в переводе с узбекского — «огражденный от смерти». Может быть, Раимову действительно суждено обессмертить себя? Кажется, я начинаю гордиться тем, что я — из его лаборатории. Побольше патриотизма, девочка! Он способствует гордой посадке головы. Ульмас Рахманович импульсивный человек и, как мне показалось, самолюбивый. Тут могут быть и крайности, например невнимание (пренебрежение?) к мнению подчиненного. Но не скоропалительна ли я в выводах? Не видела еще ничего, а обобщаю. Роста он среднего, склонность к полноте прослеживается. Рыхловат. Вероятно, для него полет мысли — единственная и достаточная форма движения. Как только я сказала, что хотела бы работать в его лаборатории, он загорелся, прочел энергичную лекцию о том, какие важные дела вершатся под его началом, и заявил, что я никогда не пожалею о своем решении. Он говорил красиво. Он из тех, кто умеет подать товар лицом. Он и о трудностях говорил в таком тоне, словно я рождена на свет для их преодоления. Сам пошел к директору, сам попросил. Это меня тронуло. Я вообще не избалована участием. Я стала благодарить, и он удостоил меня взглядом, каким обычно награждают льстецов люди, которых коробит громкое подчеркивание их достоинств. Это еще более подняло его в моих глазах.