Сегодня я не работала.
— Присматривайтесь, вживайтесь, — сказал Раимов.
Этим я и занималась. В девять часов, после удара молотка по рельсу, Раимов собрал сотрудников, ввел меня, представил:
— Инженер Вера Степановна Пашкова! Жалуйте и не обижайте!
Он почему-то счел нужным добавить: «Не обижайте», словно разглядел мою повышенную ранимость. Я действительно часами не нахожу себе места от одного неуважительного слова.
— Вашим непосредственным руководителем будет инженер Борис Борисович Басов, в узких кругах — Бэ Бэ.
Басов от панибратства поморщился, но руку протянул мне тотчас. Он улыбнулся, славно так улыбнулся, открыто, как будто давно знал меня и давно симпатизировал. У него были синие, веселые выпуклые глаза, и в них поблескивало, посверкивало что-то заговорщическое, что-то адресованное мне одной. Я, кажется, смутилась. Я бы дала ему лет тридцать пять. «Прыток, но мил», — подумала я о нем. И еще я подумала о нем, что он из тех людей, на которых не обижаются, даже когда они дают маху. Первое, что я думаю о новом человеке, почти всегда мысль верная, я убеждалась в этом десятки раз. Да, рукопожатием Бориса Борисовича официальная часть представления завершилась. Басов сказал:
— Будем жить дружно, у нас так заведено.
И протянул для ознакомления рулон чертежей. Когда он говорил про дружбу, кто-то выразительно хмыкнул. Я оглянулась, но у всех было одинаково приветливое выражение лица, и я не определила кто усмехнулся. Басов ушел, и меня окружили сотрудники. Парней было всего двое, и оба зеленые специалисты: зеленее меня. Они надеялись увидеть красотку и не скрывали разочарования. Назвав себя, они занялись своими делами. Я поняла, что обращаться ко мне они будут только по вопросам, связанным с работой. Хорошо же!
Девушки тоже быстро прощебетали свои имена и сели каждая за свой столик. «Варвара Федоровна Кругляк! — запомнила я, потому что старалась запомнить. — Инесса Альбертовна Симонян!» Большего, к сожалению, моя память вместить не сумела, я непростительно трудно запоминаю имена. А людей коробит безликое «вы» или удручающе-громкое «ты». Ласково произнесенное имя — это как прикосновение доброй, дружеской руки. Варвара не отличалась красотой, и я увидела в ней подругу по несчастью (не слишком ли скоропалительный вывод?). Роста она высокого, но какая-то несобранная, обособленная. Очень скоро мне бросилась в глаза ее самопогруженность, которая была полна пренебрежения к нам, грешным. Вместе с тем она не была ни замкнутой, ни нелюдимой. Инесса же, хорошенькая и ладная от природы, была прямой противоположностью Варваре и мне. Она лелеяла себя и выглядела отменно. Ей можно было дать двадцать лет, но не двадцать шесть. Везет же некоторым: что ни линия, то совершенство. Я подумала, что мы подружимся. В глубине души мне очень хотелось этого. Возраста мы примерно одного, и, как я скоро поняла, Варвара и Инна тоже не замужем. Столик Инессы рядом с моим, только мой в глубине комнаты, а ее — у окна. Я любовалась ею в течение всего дня. Нежные тона Востока играли на ее лице. Мать у нее таджичка, отец — армянин. На ней был серый свитер грубой вязки. Но и обыденная эта хламида шла ей.
Я разглядывала чертежи и слушала Инну, которая вполголоса сообщила мне массу интересных сведений. Горячо она говорила, азартно. Выговорившись, перешла к расспросам.
— Ты к нам сама явилась?
— Сама.
— Ой, смотри. Ой, смотри! Боюсь, не захочешь врастать в здешнюю почву. Здесь один Ульмас пашет. Ну, Бэ Бэ пытается сказать что-то свое; но из-за широкой спины Ульмаса его голос не всегда слышен. Он нервничает. От этого подводные течения разные. Хочешь сны смотреть не на темы нашей лаборатории — будь от этого подальше.