Не обмануть ли его величество? Афиши извещают о гастролях труппы Образцова. В кино очереди на новую комедию «Я женюсь»… Ни разу не была во Дворце дружбы народов, а это, говорят, нечто такое, чему и определения не дашь, слова тускнеют рядом со зрительным образом. Правда, это архитектурное чудо почти всегда на замке, хотя ежедневная его эксплуатация обходится в восемь тысяч рублей… Так куда пойти? Но как я в свои годы пойду одна? Не школьница, не студентка. Я ходила одна в наши распрекрасные зрелищные заведения. Очень грустно. Нигде я так не одинока, как в толпе. Нет, уж лучше дома куковать. Можно включить телевизор, поставить пластинки. Наконец, можно затопить печь и сесть против открытой дверцы. Пламя всегда такое разное, трепетное. Смотришь на огонь и заряжаешься спокойствием… Да, земные невзгоды легко уступают болеутоляющей силе пламени. С огнем можно и поговорить. Только телевизор говорит и говорит сам, не позволяя вставить ни слова.
С бабушкой тоже не поговоришь. Иногда мне кажется, что она будет жить вечно. Потрясающая жизнестойкость! Но память у нее уже отказала. Она говорит невпопад и не о том, о чем спрашиваю.
Отвечать на вопрос, почему бабушка оказалась на моем попечении, — значит вести с собой дискуссию о совести. По всем законам жизни за ней должен присматривать кто-нибудь из ее детей. Но как прикажете поступить, если это не для них и не по ним? Вообще современный человек слишком эгоцентричен, и взгляд его с нескрываемой любовью обращен внутрь себя: он себе нравится, единственный и неповторимый. И что из того, что другим от этого холодно? Когда бабушка двигалась и выполняла домашнюю работу — а без дела она не сидела ни минуты, тогда дети наперебой звали ее к себе, и она жила то у одного, то у другого. Но как только она поскользнулась на арбузной корочке, дети начали ссылаться на свои недуги… Моей матери была нужна бабушка здоровая, но не старуха, прикованная к постели, дурно пахнущая и не помнящая своего прошлого. Она часами не подходила к бабке, ее матери, когда та слезно молила дать ей горшок, принести стакан чаю. Она издали кричала: «Белый свет застишь!» А если я с ней так поступлю в свой черед, когда ее пригвоздит к постели неподвижность? Бабушке вдруг была дарована минута прозрения. Возвращение в явь поразило ее, и по ее морщинам покатились беззвучные слезы. Я тоже заплакала. Я готова была выпалить матери слова, которые дети никогда не говорят своим родителям. Но — сдержалась (бесполезно говорить человеческие слова человеку, из которого алкоголь давно вытравил стыд), стремглав выбежала на улицу, поймала такси и перевезла старуху к себе. И вот она лежит у меня, чистая, ухоженная, и я замираю от счастья, когда в новый момент просветления она говорит:
— Вера, какая же ты хорошая!
Быть хорошей хотя бы для одного человека — это же благо великое. Я подхожу и обнимаю ее. Она затихает, умиротворенная. Но незаметно сумерки окутывают ее, и она принимается звать детей, которые давно умерли, а у меня спрашивает: «Ты кто?» И все равно одно ее доброе обращенное ко мне слово все во мне переворачивает. А матери и отцу я не судья. Не знаю, правильно ли это и права ли я, но — не судья.
Наверное, я приголубила бабку не из одной жалости, но и из страха перед полным одиночеством. Для моей расстроенной психики необходимо присутствие человека, о котором надо заботиться. Ночью я слышу ее дыхание, и мне спокойно. У меня всегда был сильный страх перед ночью, ночной мрак насыщали призраки, а я съеживалась от полнейшей беспомощности и трепетала. Присутствия старухи рядом было достаточно, чтобы галлюцинации отступили.
Что это я все о себе и о себе? Неприлично, и может показаться, что я влюблена в себя. Нелепые мысли посещают меня. Мешают, путают, расстраивают. Не далее как вчера вечером со мной произошло вот что. Я возвращалась из бани часов в девять. Ночь, снег скрипит, молодежь резвится. Я же несла в себе какую-то обособленность от всего этого, какую-то отрешенность от простых земных радостей, словно самой природой они предназначены не для меня. Вдруг — окрик залихватский: