— Придираетесь! — взорвалась я. — В нивелировке я смыслю не меньше вашего и в два счета докажу, что от места стоянки инструмента ничего не зависит.
Он замер как вкопанный. Я смотрела ему в глаза не мигая.
— Вера Степановна! Вера Степановна!
Он сказал не то, что собирался сказать, на языке у него вертелись другие слова. Но именно этими словами он допек меня. Я пролепетала что-то об унижении недоверием и о самостоятельности, которой мы лишены.
— Здесь ни у кого, кроме меня, самостоятельности нет и не будет, — жестко отрезал он. — И я вытравлю из вас бунтарскую закваску!
— Знай вы об этом заблаговременно, ноги моей здесь не было бы. Вы это хотели сказать?
— Это, это! Но коль я вам мешаю, экспериментируйте сами.
— Ульмас Рахманович, разве недостаточно подробно объяснить задачу?
— Нет, — бросил он, повернулся и пошел. Оглянулся, плюнул себе под ноги. Вдруг метнулся назад. Это был пылающий факел, с которого ветер срывал золотистые искры. — Ты что это… Что это здесь себе позволяешь? — крикнул он. — Еще месяца нет, как из пеленок… А кусаешь руку, которая дает! Чтобы хоть что-то из тебя получилось, пять лет надо каждый твой шаг направлять. Ты кто сейчас? Ты никто. Тебе сейчас на мизинец дела нельзя поручить. Одна ошибка — и нет опыта.
Эти его резкости меня успокоили. «Стерпишь и не это», — подумала я.
— Мне надо «вы» говорить, — сказала я. — Знаете, вы пошли сейчас прочь, и я бежать за вами хотела — извиниться и от стыда своего освободиться. Возвысив голос и топнув ножкой, вы погасили во мне стыд.
— Кого пригрел! — крикнул он и побежал, нелепо размахивая руками.
Спас меня Борис Борисович. Он возник как из-под земли сразу после ухода шефа, несколько минут молча изучал поток, потом спросил:
— Что, поцапались?
Как он узнал? Или на лице Раимова было написано все?
— Я протестовала против мелочной опеки, — сказала я, не вдаваясь в подробности. — Битва за строптивость.
— Значит, ушибались и будете ушибаться? Синяки не в счет?
— В счет, — ответила я.
— Сочувствую.
— А вам разве это не мешает?
— Уже разглядели? Это не на поверхности.
— На самой-самой!
— Тише, пожалуйста. Мой вам совет: будьте как все, — сказал Борис Борисович.
— Не получится, — отвергла я предложение. — Что, обломаете? А вот и нет!
Кажется, он в первый раз посмотрел на меня с любопытством. Другие исполнители загадок не задавали. Если руководство хочет думать за всех, если ему нравится это — что ж, на здоровье!
— А вы непоследовательны, — продолжала я. — На словах во всем соглашаетесь с Ульмасом Рахмановичем, а в его отсутствие проверяете одни свои идеи.
— Не так громко, Верочка! Да оглянитесь вы сначала, уразумейте, что к чему и кто есть кто, потом засучивайте рукава. Не будьте белой вороной. И Раимов, и я — субъекты, трудные для перевоспитания.
— Вы правы. Сгладьте, пожалуйста, перед Раимовым мои дерзости.
— Разве я могу сгладить то, о чем даже не осведомлен? — улыбнулся он. — Лучше всего, если это останется между вами.
Мы проверили один из вариантов Бориса Борисовича. Он был не лучше и не хуже предыдущего. Потом он ушел, а я стала думать о нем. Кое-какие наблюдения я уже сделала. Одевается он без притязаний на элегантность. Для него лучшая одежда та, которая не стесняет движений и на которую можно не обращать внимания. Любящая женская рука к его одежде не прикасается. Вид у него часто болезненный, и я спрашиваю себя: «Переутомление? Домашние хлопоты?» Инна сказала, что его жена мила и обаятельна, но их любовь давно сменилась привычкой. Подробностей она, скорее всего, не знала. Поначалу он показался мне человеком замкнутым, почти угрюмым. Улыбался редко, еще реже бывал добродушен. Да приходит ли к нему хорошее настроение, спросила себя я. Сосредоточенность на какой-то одной мысли — вот привычное его состояние. И эта стойкая увлеченность каким-то одним направлением порождает рассеянность, поверхностное восприятие всего остального. А вот чем он увлекается, мне еще предстоит узнать. По-моему, он личность. Как и Раимов. Но тот прямолинеен, а Басов, напротив, многое таит в себе, ему так спокойнее. Его несчастливость в личной жизни роднит его со мной. Но, может быть, я все это выдумала… Он не мелочен, и с ним легче. Я стараюсь обрадовать его быстрой исполнительностью, сметливостью.