— В фойе ни одного симпатяги.
От нее пахло ванильным шоколадом. Полакомилась в одиночку.
Опять Дон Жуан соблазнял и соблазнялся, но ни одна из встреченных им женщин не была в состоянии затмить собой других. И он искал снова и снова. Вот мужчина из мужчин, думала я, прямо-таки фантастический мужчина, и вот я. Я! О жалкая, безумная потуга! Дон Жуана воспламеняли только лучшие из лучших. Быстрый оценивающий взгляд, и между нами ложится бесконечность. Это навсегда. Меня любили только однажды, много лет назад. И не любовь это была вовсе, а нечто скоротечное, как летний внезапный ливень. Я, однако, все запомнила и мучилась памятью об этом страшно. Не могла простить и не могла успокоиться.
Три раза Борис Борисович касался меня локтем — ненароком касался, но по мне пробегал нервный ток. Я обмирала и ждала продолжения. Но он тихо отодвигал свой локоть, как только сам чувствовал прикосновение. Второй антракт разительно не походил на первый. Мы сидели на своих местах, только Инна устремилась в фойе в поисках приключений, но так и не набрела на них. Борис Борисович шутил, смеялся, изредка говорил двусмысленности, я тоже смеялась, а Варвара отделывалась короткими репликами:
— Ну, что вы, Борис Борисович! Я и не подозревала в вас такой склонности!
Ей нравилось, когда ее реплики кололи, и Борис Борисович не возражал, не спорил, не оправдывался. Мне показалось, что он намеренно не спорит, дразня ее обидной бесплодностью ее же уколов.
Третьим действием праздник завершился.
— Девушки, вас проводить? — спросил Басов.
— Нет, спасибо! — сказали мы в один голос.
Если бы он молча взял меня под руку и повел к трамваю! Но его предложение проводить нас относилось только к Варваре, и я это знала.
— Какие вы сегодня несговорчивые! Напрасно.
— Из нас только Вера живет далеко, — сказала Инна.
Белые нитки были на поверхности: она целилась в Варвару и попала. Но все правила соблюдены, не придерешься. Борис Борисович внимательно на меня посмотрел, ожидая и моей просьбы.
— Большое спасибо, но это, право, лишнее, — поблагодарила я.
Инна пребольно ткнула меня в бок. Варвара улыбнулась, мы мило простились. И я села в почти пустой вагон. Я увозила с собой предчувствие.
6
Не спится. Третий час лежу с закрытыми глазами. Вспоминаю прошлое. Не люблю я его, и вспоминать-то нечего, одно несбывшееся за плечами… Отодвинуться бы от всего этого подальше. А что я получу взамен? Уходят от одного, чтобы прийти к чему-нибудь другому. Я же иду, иду, иду… А где оно, долгожданное?
Я возвращалась в свое прошлое, и приходило ощущение, что не себя я наблюдаю в этих до боли знакомых картинах, а другого, но очень близкого мне человека, настолько близкого, что все его мысли и поступки тождественны моим. Сжигая записи в ту памятную новогоднюю ночь, я хотела навсегда забыть прошлое. Словно можно помолодеть на те годы, которые вычеркиваешь из прожитого. Но прошлое нисколько не считалось с моим желанием не помнить его. Оно напоминало о себе одним невыносимо длинным эпизодом моей первой и единственной любви. Недавно я запретила себе считать это любовью. Но ведь лучшего-то не было ничего! Лучшее — в завтрашнем дне, до него дожить надо!
Два громких, торжественных удара стенных часов: спи же! Спи! Я начинаю считать, но это неинтересно. Незаметно сворачиваю на запретную тропу. Тогда я была десятиклассницей, носила косы — одна из всего класса, и, довольная открывающейся свободой и пряной теплотой ветра, дующего в лицо, не обращала внимания на свою некрасивость и не страдала от нее. И мысли у меня были тогда возвышенные — о служении стране, людям, о поступках, за которые меня будут превозносить. Я мечтала об очень высокой форме благодарности — о том, чтобы обо мне хорошо думали и говорили. Я, конечно, видела, что недостаточно женственна, что на вечерах танцую с подругами, и возмужавшие мальчики, еще год назад нещадно избивавшие меня снежками, теперь дружат с моими одноклассницами, но не со мной. Но я не страдала от этого. Было, было чем занять воображение. И, кроме того, на помощь всегда приходила спасительная мысль, что все образуется.
У нас была талантливая учительница русского языка и литературы Ирина Александровна Гукова. Теперь, с расстояния в одиннадцать лет, секрет ее успеха мне кажется простым: она любила и свой предмет, и нас, своих учеников. Она несла свою ношу с радостью, с мыслью еще утяжелить ее. Она блестяще вела свои уроки. Не пересказывала учебник, требовала самостоятельных суждений о классиках и их неутративших злободневности произведениях. Чтобы развить нашу самостоятельность, научить умению отстаивать свою точку зрения, она устраивала диспуты. Каждый диспут был событием. На одном из них мне выпало сделать доклад о творчестве Маяковского. Я готовила доклад, а Герман Казбеков готовился быть моим оппонентом. У нас был такой порядок: докладчик рисовал общую картину, а оппонент определял ее достоинства и недостатки. Я забросила все уроки и занималась только Маяковским. Очень скоро я поняла, какой это большой и сложный поэт. Я поняла это через его неуемное стремление ускорить ход времени. Я развила колоссальную энергию. В публичке просиживала до ее закрытия. В Германе я не видела серьезного соперника. Он был крепким парнем, уважал силу и копил ее в себе. Физическое превосходство доставляло ему истинное удовольствие. Только не нравилось мне, как он улыбался. Что-то льстивое, подобострастное таилось в его улыбке. Когда он улыбался, я все ждала, что вот-вот послышится вкрадчивое, бархатное: «Чего изволите-с?» Учился он без подъема и блеска. Оценка для него была важнее знания. Устраивая диспуты, Ирина Александровна позволяла себе маленькую хитрость. Она делила класс пополам, и если с докладом выступала девочка, оппонировал ей мальчик, и в дальнейшем выступления тоже строго чередовались, оценки же затем суммировались.