Далее отец писал, что недавно встретил бывшую свою студентку Ольгу Тихоновну, по мужу Голубеву, которая много лет жила в Чиройлиере, а сейчас работает в гидравлической лаборатории проектно-изыскательского института «Гидропроект». Я писал ему о Тене, о своих сомнениях, зачем этому умному и предприимчивому директору бездействующая партийная организация. И он расспросил Голубеву об Иване Харламовиче. «Побольше бы таких директоров, — сказала Ольга Тихоновна. — Я в нем уверена, как в своем муже». Я знал, что об ее муже здесь ходят легенды.
Отцу не нравилось, как я веду себя с Отчимовым, и он прямо говорил об этом. Почему заискиваю, приспосабливаюсь, почему не принципиален? Он советовал быстрее обрастать единомышленниками. Неправда, писал он, что Отчимову у вас вольготно. Если бы он диктовал условия, тебя бы не оставили там работать. Приглядись внимательно, и ты увидишь: он в вакууме. Знал, знал отец жизнь. Я тоже знал ее, но не так, как он.
Выходило, что я многого не принял в расчет. Мне казалось, что все видят, как мне плохо, но ни в одном из устремленных на меня взглядов нет сожаления. Я загнанно обернулся. Никто не смотрел в мою сторону. И вообще никто не замечал ни меня, ни моего взъерошенного состояния.
Рая и Даша опять стояли перед глазами. Рая осуждала меня. Даша звала. Понять и простить было выше Раиных сил. «Как же так? — вновь прозвучали ее слова. — Мы даже не ссорились. За что ты меня так ударил?»
Но отец утверждал, что я напрасно мучаю себя и близких. Что я все бесконечно усложняю. Находясь на одном берегу, я напрасно думаю о другом — о том, который покинул по собственной воле. В этом, доказывал он, я не прав, в этом я не реалист.
XVII
Директор чиройлиерской мебельной фабрики вкушал от благ, щедро предоставляемых ему игривой черноморской волной, неистощимыми массандровскими погребами и белотелыми курортницами, которым до тех пор снились яркие ялтинские загулы, пока они снова не оказывались в благословенном краю сбывающихся снов. Но молодого секретаря парторганизации Ядгара Камаловича Касымова отсутствие директора не смущало. Он встретил Ракитина у проходной. Это был человек несколько угловатый, несколько стесняющийся своих юных лет, но стройный, улыбчивый, с крепкими руками и открытым взглядом. Память Ракитина услужливо воспроизвела слова Сидора Григорьевича: «Мы поменяли на мебельной секретаря. Прежний, размазня в партийных делах, себе квартирку выхлопотал с излишествами, дубовой реечкой ее отделал. Четыре километра реечки на это употребил. А новенький не аморфен, нет. Копытом роет землю. Но к его энтузиазму еще бы и умение. Подучите его малость. Рассказывайте, показывайте, а дальше он сам пойдет. Он мне «стеночку» сварганил на досуге. Лучше импортной! У него и отец, и дед были доки по этой части».
Кажется, прыткий Ядгар Камалович этой характеристике отвечал. Только вот «стеночка», превзошедшая импортные образцы, виделась Николаю Петровичу с какой-то червоточинкой. Соблюдал Сидор Григорьевич свою выгоду, и не стеснялся, и не попадал впросак. Обошли цехи. Медленно шли, разглядывали поточные линии и их продукцию, вдыхали запахи сосны, клея, полиэфирных лаков. Рабочие специализировались на какой-нибудь одной операции. Впервые Николай Петрович подумал, что же должен испытывать человек, делающий одно и то же много лет кряду, может быть, до выхода на пенсию. Всю жизнь наносить лак на поверхности гарнитуров, или полировать их, или собирать из них сверкающие коробки. Операции просты, вчера, сегодня и завтра неотличимы, старайся и не томись. И больше ничего. Как это приземляет! Не отсюда ли ежевечерняя бутылка портвейна и футбол или хоккей по телевидению? Что же, без конца внушать себе, что любая работа важна, как земля, семья и мир, состоит ли она из подметания улиц или продажи молока в разлив? Да, общество без добросовестного работника лишено перспектив. И пусть работа монотонна и порядком выматывает, но есть еще семья, дети, досуг, общественная активность. Смог бы он подметать улицы? Не стало ли бы это причиной разлада с собой, не вылилось бы в самонеприязнь, в раздраженное очернение действительности? Нет, наверное. В его глазах все профессии были равны. Он мог бы выполнять самую черную работу спокойно, без внутреннего неудовольствия. Но, конечно, у него непременно было бы что-то еще, в чем он чувствовал бы себя на высоте и что приносило бы ему душевное равновесие. Да, будь человеком там, где ты обязан им быть, и тогда самая заурядная, но нужная обществу работа не приведет к огрублению души. Он бы привык к бесконечной повторяемости трудовых операций заводского или строительного конвейера. Это он знал твердо. Но какое счастье, что он ушел от этого, вырвался на сияющий простор и нет на его пути помех для гармоничного развития личности, кроме разве что гипертрофированного представления о своей особе.