— Хоть одна у нас будет точка соприкосновения. Мать у меня всегда довольствовалась тем, что было. Она и мечтать о большем как-то стеснялась. А папаня очень хотел, чтобы были и дом, и машина, и полная чаша. Не скажу, чтобы он преуспел; чего не было, того не было. Но в меня кое-что заронил. Вынужден сознаться в этом — заронил. Ничего не навязывал, но я, подражая отцу, кое-что и перенял. Вспомните наше время. Комсомол прошел мимо меня. Скучные собрания, самолюбование мальчиков и девочек, какие-то мелочные обиды, выяснение отношений. Всем нам тогда просто некуда было себя девать. Поговорили — а дальше что? Но то ли я вам говорю, о том ли? В лидеры я никогда не стремился, задачи и диктанты у меня не списывали. Я был как все. Не возникал — есть теперь словечко такое модное.
— Но деньги чужие впервые к вашим рукам прилипли не здесь же, не десять лет назад? Ведь не бывает так, чтобы все время — ни-ни, а вдруг на тебе!
— Откуда вы знаете? — Дрынченко вспомнил, как в детстве у матери заимствовал из сумочки кое-что без отдачи, у отца из кармана. Просить было неловко. Брал так, и обходилось. Признаваться в этом не хотелось. — Сюда я чистый приехал. Тут все само в руки шло.
— Кто, главврач ваш конвейер поборов создал?
— Не доискивался. У него тоже были предшественники.
— И никто не возмущался?
— Эти люди потом ушли.
— Ваша завтрашняя линия поведения?
— Что я! Вы всему нашему лечебному учреждению дайте встряску. Чтобы на меня не указывали пальцем: «Бессребреник! Бессребреник!» Между прочим, на месте государства я бы шире практиковал платную медицинскую помощь.
— За то, что вы явочным, так сказать, порядком делаете нашу медицину платной, знаете, что положено? А вы лепечете тут что-то про белую ворону. Да вы просто не успеете стать ею! Для вас реальнее стать вороной полосатой. Вам самому будет легче, как только вы прекратите брать.
— И прекращу! Прекращу! — закричал он.
— Экий вы, однако! Поглядеть — кровь с молоком. Что будет со страной, если все в ней, как вы, к себе грести начнут? Да все быстрее, да все ловчее! Полное раскаяние! И полное искупление вины.
— Знаете, мне уже легче. Чем больнее вы меня бьете, тем мне легче. Как вы догадались прийти ко мне, завести человеческий разговор? Я сделаю все, о чем вы просите. И больше сделаю. Только подумаю как.
— Подумайте, Андрей Климентьевич!
— Чай, наверное, вы теперь побрезгуете допить?
— Почему же? Брезгливость нашему делу не помощник.
Николай Петрович спокойно допил свой чай, окинул взглядом нетронутые яства, кивнул хозяину дома, широко раскрытые глаза которого смотрели на него печально, даже скорбно, простился с его супругой и ушел. Опустошенность, душевная и физическая, пригибала к земле. А если бы он работал в милиции? И каждый день надо было кого-то хватать за руку, а чью-то руку с оружием отводить или принимать удар на себя? Он шел понурый, медленно передвигая одеревеневшие ноги. Тихая ночь опустилась на город, асфальт остывал, излучая тепло. Сзади раздались торопливые шаги.
— Это вы? — спросил Ракитин, не оборачиваясь. Он ожидал, что догонявший заговорит с ним голосом Андрея Климентьевича.
— Прошу прощения! — извинился гинеколог. — Главного-то вы не сказали, а я не спросил. Что теперь со мной будет?
Николай Петрович отпрянул от него, но сдержал себя. Повернулся, взял Дрынченко за локоть.
— Разве я волен решать это? Такими полномочиями не наделен. Личное же мое мнение такое: вы будете работать, но только честно.
Андрей Климентьевич остановился. Оторопело заморгал. Как ни слаб был свет ночных фонарей, Ракитин увидел смятение, которое охватило этого человека.
— Я должен заклеймить себя? — воскликнул он.
— Нет, погладить по головке. Вы прекрасно знаете, что делать. Разве вы конченый человек? Разве рубль — это все, что есть у вас перед глазами?
— Вас понял… Я… Как я вам благодарен!
— Можно и так. Но как вы позволили себе пасть так низко?
— Я на других смотрел. И днем у меня вопросов не возникало. По ночам же приходили сомнения. В самой предутренней тишине, когда обрываются сновидения. Но, понимаете, огласка… Мне тогда и руки подавать не станут! А если совсем худо повернется, с конфискацией? Я перебирал варианты. Ни один не сулил ничего хорошего. Перестать брать — свои заклюют. И я говорил себе, что не я придумал эту систему поборов, не я ею заправляю. Хотите, я с почином «Конец поборам» выступлю? — вдруг предложил он, жалко улыбаясь.
— Не юродствуйте.
— Эх, нехорошо-то как… Хоть удирай! Или…