— Вы и потом пользовались этой столовой?
— Конечно.
— И… вам не было стыдно? И вы бы… действительно доложили, если бы сторож снова захлопнул дверь?
— Не знаю. Но вас интересует, смог ли бы я. Смог бы. Человек в споре со мной допустил оплошность, я ею воспользовался — все в пределах правил. Не все места под солнцем свободны, лучшие из них давно заняты. А жалость, сострадание продвижению вперед и наверх не способствуют.
Ракитин подумал, что никогда не кляузничал, не ставил подножек, не писал анонимных наветов. Это оружие не для него, и он к нему не прикасался.
— Тогда другое время было, тогда друг с другом не миндальничали. Сейчас, если я сгною тысячу тонн овощей, это назовут халатностью, и в худшем случае меня прогонят. Тогда же это связали бы с симпатиями к классовому врагу. То было время суровой ответственности.
— Истинный порядок — все же дитя сознательности, но не принуждения, — сказал Ракитин. — И огромное большинство соблюдает его не под угрозой репрессий.
— Отбросим крайности, оставим себе золотую середину. А кто ее нам обозначит?
— Закон, наверное.
— Я уже обратил внимание на вашу любовь к обобщениям. Некоторые из них только выигрывают, если их держать при себе.
— Разрешите, Сидор Григорьевич, поинтересоваться: тот заводской охранник, что в вашем присутствии произнес охальные слова, совершил ли что-нибудь противозаконное? Пропуска-то у вас не было. Зачем же вы слова сторожа, адресованные вам, так повернули, словно они порочили кого-то еще? Старик осаживал вас за настырность, которая ему не нравилась. Он сразу понял, что вы побежите куда надо и свою угрозу исполните. И стушевался, залебезил: «Не извольте… пожалуйста… Да хоть всю жизнь!» Этими словами он не себя унизил, а вам оценку дал.
— Ладно, — сказал Сидор Григорьевич, серея лицом. — Ладно! — рыкнул он, но не привел Ракитина в трепет. — А я-то, пень осиновый, руку протягиваю! Ладно же!
Отчимов опять напомнил о себе буфетчице, но на сей раз заказал только один стакан чая. И пил его демонстративно долго. А Николай Петрович писал себе и писал. Гудел, разливая прохладу, бакинский, не знающий устали кондиционер. Гудел и напоминал всем и каждому, что к мировому уровню можно прийти прозаически просто — путем закупки завода и технологии. Николай Петрович старательно выводил:
о создании на мебельной фабрике цеха, выполняющего заказы населения;
о недостаточной борьбе со спекуляцией дефицитными товарами и лекарствами;
о создании на молокозаводе технологической линии по производству мороженого;
о чрезмерной пышности свадеб, поминок и других обрядов;
о слабости атеистической пропаганды.
Еще Николай Петрович выписал:
не все работники горкома партии знают дорогу в первичные партийные организации;
операторы автозаправочных станций в корыстных целях смешивают бензин разных марок;
городскому рынку совместно с горторгом и гортрансагентством следует организовать подвоз в Чиройлиер сельскохозяйственных продуктов, выращенных рабочими целинных совхозов на их приусадебных участках;
экономическую учебу трудящихся вести на материалах сегодняшнего дня.
Ракитина удивил диапазон критики. Но все предложения были продиктованы жизнью, не чьим-то честолюбием. Нужды тысяч людей стояли за ними. Николай Петрович хорошо знал, что такое невнимание к людям. Эта зараза из самых трудноустранимых. От единичных вспышек болезни до эпидемии может пройти совсем мало времени.
Ракитин оторвал глаза от писанины и пытливо вгляделся в Сидора Григорьевича. Он считал его равнодушным человеком. Но равнодушие Отчимова кончалось там, где начинались его личные интересы. Он молча протянул шефу очередную страницу, и тот стал читать ее и править, оттачивая формулировки, вписывая организации и должностных лиц, которым поручалось исполнение. Легко, непринужденно работал товарищ Отчимов. Умел причесывать, наводить лоск.
Все так же молча Николай Петрович понес написанное на машинку. Миновало еще два часа, и восьмистраничный документ был готов. Подпись секретаря и членов бюро горкома превратит его в руководство к действию. Ракитин вынужден был отдать должное Отчимову. Никто в аппарате горкома лучше и быстрее не подготовил бы это постановление.
— Разрешите идти? — осведомился он, как только была выправлена последняя опечатка. Ему хотелось быстрее избавиться от ощущения дискомфорта.