— Вы элита? — безмерно удивился Николай Петрович.
— Да, а что?
— Папа многое предусмотрел. Еще в институте вас приняли в партию. Единственного на всем курсе.
— Копайте, копайте… себе на голову! Но вот вам свеженький примерчик. Внучка Отчимова учится с моим братом. На втором курсе юрфака стала кандидатом в члены КПСС. Продолжайте, пожалуйста!
— А вы не сбивайте меня. На низовых инженерных должностях вас долго не держали. Три, четыре месяца — и повышение. Директор вы теперь. Но это все равно что пустить в обращение деньги, не покрыв их товарной массой. Вы обесценили занимаемые вами должности.
— Вы так считаете? — удивился Саид Пулатович. — Вы первый так ставите вопрос. А помощники на что, специалисты?
— Если бы вы догадались иметь толковых помощников!
— Тут я промахнулся, самоуверенность подвела. Скажите, избрание Махкамовой секретарем — ваше дело? Вы ее разглядели? И все это безвозмездно?
— Почему же безвозмездно? Ни вы так не поступаете, ни я. У меня, например, осталось чувство исполненного долга.
— Вы что, не от мира сего? Не верю я вам. То, о чем вы разглагольствуете, для меня никакой ценности не представляет. Мой опыт говорит: чепуха все это, чушь несусветная, красное словцо, которое маскирует затаенное. Если вы думаете, что какой-то инструкторишко заезжий возьмет надо мной верх, так это у вас идет от полной оторванности от действительности. Но вы не кончили, а я не дослушал. Что вы предлагаете?
— Оглядеться вокруг себя предлагаю. Отец отцом. Но и сами вы должны собой что-то представлять…
— Я — Валиев, и в этом моя сила. Но мне понравилось ваше: «Оглядись вокруг себя». Образно, может стать поговоркой. Переоценкой ценностей пусть занимаются другие, те, у кого кишка тонка. О вас в городе уже нехорошее говорят. Откровенности какой-то требуете, нервозность создаете.
— Разве это так, Саид Пулатович? Вы до меня здесь наспотыкались, несостоятельность ваша всем глаза колет. Я с вами о чем сейчас говорю? О вас, о вашем завтрашнем дне. Элита! Позабудьте это слово. У нас давно равноправие, равенство граждан. Кто же позволит вам новые неравенства создать?
— Ой ли? — сказал Инжирчик и сладко прищурился.
Ракитин пожал плечами.
— Ой ли? — повторил Валиев. — Ну, ладно. Ведь так и должно быть по всем вашим теориям, с которыми вы идете от победы к победе. Но подведем черту под нашей затянувшейся встречей. Не кажется ли вам, что она нелепа? Чего вы добились? Сотрясения воздуха, и больше ничего. Я останусь таким, какой есть. Не приставайте ко мне со своими наставлениями. Я знать вас не хочу. Это сейчас я с вами разговариваю, потому что вы в доме моем. Наглость-то какая — заявиться без приглашения и качать права! Еще раз позволите себе что-нибудь такое… Вот вам полная ясность, гражданин правдоискатель! Не смею вас задерживать!
Саид Пулатович поднялся, проконвоировал гостя через комнаты, через сад и запер за ним калитку. Его упругие шаги прошуршали и угасли в непроницаемом мраке. Но ощущение угрозы еще долго витало в воздухе. «Итак, я не обучен правилам хорошего тона! — сказал себе Николай Петрович. — Меня не звали, а я пришел и пугаю. А ты, пенкосниматель, каким правилам обучен?» Ракитин почувствовал неудовлетворенность, почти бессилие. Он встретил упорное, обдуманное противодействие и не достиг цели. Такое произошло впервые за время работы в Чиройлиере. Да, если исключить взаимоотношения с Отчимовым, все у него шло слишком уж гладко. «Валиев не желает извлечь урок, — подумал он. — По его логике — сорвалось здесь, получится в другом месте. А по моей логике — и в другом месте сорвется». Неужто ничто не дрогнуло в циничной душе Инжирчика? Ничто? Еще как дрогнуло, еще как заколебалось! Вот и о смене вывески приходится беспокоиться. Николай Петрович знал, каким будет следующий его шаг. Он подготовит записку с фактами аморального поведения Валиева.
XXV
Я никак не мог свыкнуться со своим новым положением. Не трудности быта, не убогое жилище тяготили меня. День за днем накапливалась тоска по тому, что осталось в Ташкенте. По Даше, по ее переливчатому смеху. По улицам, на которых промелькнуло детство. Накапливаясь, тоска окрашивалась в черный цвет. И я становился несправедлив к Кате.
Мать обмолвилась в письме: «Даша сказала: «Бабуля, заверни меня в бандероль, я хочу к папе». Я не знал куда деть себя. Я был близок к тому, чтобы сообщить Рае, что вернусь к ней. Я говорил себе, что всегда до конца дней своих буду стыдиться этого поступка. Катя чувствовала трещину между нами и очень страдала. Она все делала для того, чтобы наша жизнь наладилась. Мечтала о ребенке. Завидовала всем беременным, которых встречала на улице.