— Почему — в воскресенье? — спросил Носов.
Николай Петрович не знал почему. Но он знал, что этот директор не будет спешить ни с поселком, ни с полевыми станами, распекай его или гладь по головке. Не он придумал распыление средств, но оно его устраивало. Тен кипятился, грозно жестикулировал. Директор взирал на него с оторопью, как школьник на учителя, которому нельзя прекословить. Потом Иван Харламович юркнул в свою машину, и «Волга» покатила в одну сторону, а вездеход — в другую. Тен и директор не обменялись прощальным рукопожатием.
— Пока ясно только, что на объекты, которыми интересовался Иван Харламович, идут его конструкции, — сказал Ракитин.
— Керамзит, новая серия домов, он объяснял, — сказал Носов. — Лучше, чем кирпичные. Наверное, хочет кому-то показать. А ничего готового.
«Уазик» директора совхоза сильно уменьшился в размерах.
— Рискнем? — предложил Носов.
— Он тебя не узнает?
— Здесь другая область, на партактивах мы не встречаемся. Держу пари, кое-что сейчас нам откроется.
— Лично я сегодня столько уже наоткрывал! — признался Ракитин.
Они нагнали вездеход. Контора директора пока размещалась в вагончике. Обменялись приветствиями. Глаза Хакима Юнусовича, не останавливаясь ни на Носове, ни на Ракитине, видели и примечали многое. И в них была настороженность. Носов сказал, что они механизаторы из Чуйской долины, это в Киргизии, и понимают толк в луке. Могли бы договориться, на принципах взаимной выгоды, конечно. И хлопчатник они посеют. Носов преданно смотрел в глаза Хакима Юнусовича, готовый угодить, согласиться, сделать. Ракитин, играя роль рубахи-парня, нахраписто лез вперед и мычал невпопад:
— Возьмем… Дадим… Мы… Да… Умеем, умеем!
Чувствовалось, что директор не вел щекотливых дел с незнакомыми русскими, которых никто ему не рекомендовал. Испытанным кадрам, конечно, приоритет, но площади расширяются, пока все тихо-мирно, и почему эти не с Луны свалившиеся люди должны быть врагами себе и желать его, Хакима Юнусовича, погибели?
— За нами не заржавеет! — механически вдалбливал Носов, перемещая взгляд с отечно-массивных щек тридцатилетнего молодца на его живот, туго перепоясанный офицерским ремнем. — Мы как все, чего там! Кусок с гектара!
— Кусок с четвертью! — вдруг поправил Хаким Юнусович. Настороженность не покидала его.
— Кусок, кусок! — встрял Николай Петрович, нагло разглядывая директора. — Брат, не надо дискриминации. На базаре для всех одна цена.
— Постой, Коля! — воскликнул Носов и жестом отодвинул Ракитина на второй план. — Трактор пусть будет новый, юрта.
Юрта сняла с директора напряжение. Никто не просил у него юрты, но он знал, что юрта лучше всего остального. Юрту могут просить только бывалые, ценящие себя люди.
— Юрты нет, — развел он руками. — Остальное будет.
— Ты сделай, чтобы юрта была! — опять встрял Николай Петрович. — Ты нам теперь как отец родной. Сделай, слышишь?
— Не могу, — повторил директор, добрея.
— Когда приезжать?
— В конце февраля. Посмотрю ваши семена, тогда и договоримся.
— Тен просил передать большой привет! — сказал Ракитин, вращая глазами. У него был шальной, неуправляемый взгляд. — Тен просил не обижать. Тен просил быть с нами, как со своими.
— Какой такой Тен? — Хаким Юнусович поперхнулся, дернул голову назад и словно стал ниже ростом, словно похудел. У него и живот стал меньше, он вобрал его в себя.
— Иван Харламович! Знаете?
— И вы ему… привет и все прочее, что полагается! Какой человек уважаемый, какой почитаемый! Ему я не откажу. Но чего же он сам… почему такой скрытный? Я — пожалуйста! Но у меня все расписано, каждый гектар на счету. Если вы непостоянно, тогда, конечно. У меня на каждом гектаре живые люди, как же я? Не могу. Как же быть, уважаемые? В соседнем совхозе «Три героя» есть гектары, а у меня нет. Езжайте туда, не пожалеете. — Он ускользал, как большая и сильная рыба, которая сильнее лески и крючка на ней. — Я вас очень уважаю, но ничего не могу сделать. Прошу ко мне на пиалу чая. Чойпой, ош-пош. Пожалуйста! Люблю, очень люблю Ивана Харламовича! Друг это мой, большой друг и человек большой.
Носов стал благодарить, а Ракитин вставлял реплики:
— Чего уж там… нам все равно где. Нам все равно кому давать, тебе или кому еще.
Говорить, собственно, становилось не о чем. Они уехали.