— Ты произнес «Тен», и все мгновенно изменилось, — сказал Михаил Орестович. — Ты его деморализовал и разоружил. Но как ловко он сманеврировал, как плавно сдал назад! Как ему не терпелось быстрее от нас отмежеваться!
— Пиявка он, — заявил Николай Петрович.
— Да. Кусок с четвертью! Но Тен с ним не состыкован, и теперь ты с этим согласишься. Логично?
— Пожалуй, — сказал Ракитин. — Но я не разочарован. На одну из акул мы вышли.
— Да! Знаешь, какая моя самая большая мечта? Чтобы мое учреждение упразднили за ненадобностью, а меня обязали вернуться к прежней профессии. Ну, прекращаем бал-маскарад?
— Мне легче, я играл без бутафории, — откликнулся Николай Петрович. — Слушай, а мы имели право вот так являться к этому Хакиму Юнусовичу?
— Нет, конечно. Мы позволили себе невозможное. Поэтому — никаких докладных. Наши сегодняшние впечатления годны только для расширения нашего кругозора. Но не переживай. Ты вдруг захотел взять десять гектаров земли под лук и хлопок. Я тоже. Раз другим можно, почему нам нельзя? Но нам не дали. Тебе все ясно? Так успокойся.
XXIX
У Ракитина не было четкого плана. Но желание увидеть Тена было сильным, и он пошел к нему. Пусть это будет рекогносцировка, говорил он себе. Если у Тена есть левые доходы, он это увидит. Только очень ловкие конспираторы не превращают свои нетрудовые поступления в сверхуют и сверхкомфорт. Едва ли Тен будет исключением. Но было у Николая Петровича и другое впечатление — от идеального порядка на большом предприятии и ярко выраженного принципа единоначалия. Что ж, тем легче Ивану Харламовичу переступить черту. Тен тоже жил в коттедже. В Чиройлиере любили коттеджи. И Ракитин подумал, что его самого в недалеком будущем ждет вот такое же удобное жилище, которое, утопая в тени яблонь и виноградника, надолго вбирает в себя ночную прохладу.
На Иване Харламовиче был длиннополый шелковый халат с острозубыми драконами. Тен поклонился и, ни о чем не спросив, пригласил в дом жестом гостеприимного хозяина. Николай Петрович заметил и цветочные клумбы с роскошными хризантемами, и грядки с горьким красным перцем. Просторные комнаты были обставлены весьма скромно. Детвора могла ходить здесь колесом, но от игры в прятки воздержалась бы. Мебель стояла разностильная и какая-то приземленная. Чувствовалось, что ни Иван Харламович, ни его супруга, ни домочадцы, если таковые имелись, не тоскуют по полированным плоскостям красного дерева и огненным граням хрусталя. Но бросался в глаза проигрыватель высшего класса отечественного производства, очень дорогой, погружающий меломанов в таинственные и теплые глубины музыки без опасения встретиться с техническими помехами. И еще две средних размеров картины, заставляющие проницательного гостя многократно переводить взгляд с одной на другую и на хозяина.
Первая картина была натюрмортом. На столе, покрытом малиновым бархатом, лежали в пространном керамическом лягане нарезанная ломтями дыня, гранаты и виноград и стояла ваза с белыми осенними цветами. Свисали тяжелые, нагнетающие сумрачность портьеры. Только что у этого стола стоял человек немолодой, чем-то отягощенный. Не сидел, безмятежный, кейфующий, а именно стоял, о чем-то взволнованно себя вопрошая. Затем стремительно вышел в соседнюю комнату. Но что-то незримое от недавнего присутствия его витало в тревожном воздухе. И картина прекрасно передавала, что человеку этому нехорошо, что его гнетет что-то властное и неотвязное и он при всем своем желании не может развязаться, расстаться с этим холодным, стойким, лишающим покоя чувством. Не безысходность, не беспросветность витала в воздухе, а тяжесть душевная, тяжесть неудачи или травмы или, скорее всего, вины, давящая, не отпускающая на волю вольную. Мастерски это было передано, тонко и точно, до скрупулезности точно. Фрукты и цветы, в своем обычном минорном единстве, — их человек перестает замечать, едва скользнет по ним пресыщенным взглядом — оставляли это сильное впечатление неудовлетворенности, недовольства собой, ошибки, за которую будет стыдно всегда и которая породила эту неизбывную душевную боль. Эту картину Николай Петрович с удовольствием повесил бы в своей гостиной, будущей, разумеется. Такой оценки он удостаивал редкие произведения искусства. Ему случалось уходить из больших выставочных залов без желания приобрести что-либо в личную собственность.
— Юрий Талдыкин? — обратился он к Ивану Харламовичу.
— Ого! Вы первый, кто знает автора. Вы с ним знакомы?
— Мечтаю познакомиться. На выставках видел многие его работы. Эта, наверное, не выставлялась.