— Сколько он народа хорошего потоптал! И часто без всякой пользы для себя, из одного удовольствия власть употребить. Там подножку поставит, тут напоет небылицу, а человек и развесил уши. Анонимочками тоже побивал. Его умение чернить людей я испытал на себе. Спасибо, Абдуллаев перевел в другой отдел. Сейчас один Отчимов портит нормальную картину человеческих отношений в нашем комитете. Возьми любого из нас. Что-то у меня лучше получается, что-то у других, Я так понимаю: первое не должно становиться поводом для самолюбования, второе — причиной для разочарований. Мы сотрудники и должны сотрудничать. Это азбука совместной работы. Отчимов же как ребенок радуется ошибкам, допущенным мною, тобою. Он наслаждается ими. Мои и твои ошибки — прекрасный фон для демонстрации его умения, опыта, эрудиции. А самомнение! А самолюбие!
— Почему же он до сих пор на партийной работе?
— Сколько раз я задавал себе этот вопрос. Действительно, почему.
— Сейчас скажу. Он пил твою кровушку, а ты молчал. Вот почему.
— Так и ты помалкиваешь!
— Я факты собираю. Бой будет!
— Да, ты ему сразу не дал диктовать. Он очень тонко чувствует отношение к нему, но это не сильнее соблазна ужалить. А теперь отпусти ремень, чтобы не мешал смеяться. Помнишь книгоношу Рано Табибовну? Видная женщина, правда? Я бы, например, хотел, чтобы она мне, холостяку, книги носила. Но это из области фантастики. А вот проза жизни. Сидор Григорьевич затосковал по ней в санатории и пишет: люблю, скучаю, вылетай. С лирическими отступлениями пишет, с воркованием. И эти свои любовные восторги запечатывает в конверт и адресует своей жене. Склероз! Сегодня я наблюдал феерический трамтарарам. И Отчимов и Бабайкова живут в нашем доме. Супруга Сидора Григорьевича, завидев ее, крыла с балкона последними словами. Старец, мол, спятил! У него одно воображение только и работает! Бедняга удалилась, роняя слезы. Молодец, Сидор Григорьевич! Сам себе талон проколол.
Посмеялись. Посмотрели друг на друга и еще посмеялись. Сдержали себя и вновь грохнули.
— Над кем смеемся! — воскликнул Эрнест Сергеевич, последовал еще один приступ смеха.
— Хватит, позлорадствовали, — поднял вверх руку Николай Петрович. — Нам не косточки перемывать надо товарищу Отчимову, а занавес за ним опустить.
— Знаешь, на что я раньше не обращал внимания? — сказал Эрнест Сергеевич. — Отчимов богатый человек. У него книг больше, чем в библиотеке Дворца культуры. Три комнаты, шестьдесят метров на двоих. Все лучшее плывет к нему, и как бы само плывет. На зарплату так не размахнешься. Да я переверну вверх дном Голодную степь, но раздобуду факты!
— Эрнест, разве мы мстим? Мы очищаем. Мусорщики мы. Не случайно поэт революции воскликнул в пафосе самоутверждения: «Я ассенизатор и водовоз, революцией мобилизованный и призванный!»
— Годится. Все годится, Коля! А Отчимов — это ложка дегтя, по недосмотру влитая в бочку с медом.
Они сыграли еще несколько партий. Счет стал пять — три в пользу Николая Петровича.
— Достаточно? — осведомился Ракитин.
— Пожалуй, — сказал Эрнест Сергеевич. Шрам на его щеке побагровел, стал рельефнее.
— Ты в какой драчке заработал свою метку? — спросил Ракитин.
— В большой, — сказал Хмарин. — Но не в кабацкой. Я танкист. Был кое-где. Теперь это называют выполнением интернационального долга. Кое-что запомнил. Египтяне при заходе «фантомов» шарахались от меня врассыпную. А вьетнамцы прикрывали собой. Вот и вся разница. Кстати, она прекрасно отражена в конечном результате. Салют, Коля!
«Плохо я знаю Эрнеста! — подумал Николай Петрович. — Он спокойно делал свое дело под вой «фантомов». Но спасовал перед Отчимовым. Или это железная логика дисциплины?»
Он очень мало знал не только Хмарина, своего нового друга. Он плохо знал других товарищей по работе.
«Черствеешь, Коля! — сказал он себе. — Андрея Климентьевича и Саида Пулатовича ты изучил лучше. А теперь удивляешься: какой заслуженный человек Эрнест Сергеевич! Он же не напоминает о своих заслугах. Потому что мы ежечасно утверждаем себя, пока работаем и живем. А как только перестанем утверждать себя, ничего от нас не останется».
XXXI
Отчимов любил порассуждать на отвлеченную тему. Собеседника для такого разговора выбирал тщательно. Он ценил внимание и поддакивание, но иногда нуждался и в оппоненте, возражения которого оттеняли бы силу и блеск его эрудиции. Чести сидеть против Сидора Григорьевича и слушать его толкования событий далеких и близких удостаивался далеко не каждый работник аппарата. Ракитину эта честь выпадала довольно часто, скорее всего, потому, что он умел слушать. Сидор Григорьевич преследовал и еще одну цель: стремился дать понять, что погасил гнев и теперь им ничто не мешает прийти к единодушию и взаимопониманию.