— Мне — аплодисменты!
Ему захлопали. Он не сел, а рухнул на мягкие листья. Воскликнул:
— И жизнь хороша, и жить хорошо! Этого же чувства всем вам желаю. Ничего другого, только это.
— Когда видишь такое, вдруг приходит дерзкая мысль, что можешь ответить на извечно мучающий человека вопрос: «Что есть истина?» — пошутила Катя.
Закипел самовар. Заварили чай, зеленый и черный.
— Люблю, когда все на равных, — сказал Хмарин.
Чай пили долго, в охоточку. Раскрепостились. Посвежели. Похорошели. Подобрели. Носов рассказывал эпизод из прекрасной повести Александра Проханова «В островах охотник». Вьетнамец заслонил собой русского и погиб. Он сделал это без тени рисовки, не раздумывая.
— Я все это видел, хотя лучше этого не видеть, — сказал Хмарин. — Все правильно. Проханов — умница. Я верю во Вьетнам. Но давайте сегодня не выходить за опушку. Мы каждый день с головы до пят в политике, и наш целинный хлопок, который мы убираем всем миром, — тоже политика. Рейган, Миттеран, Каддафи и бог знает кто еще, и все по нашу душу. Пребудем хоть эти счастливые часы в своем миру.
«Удалось! — подумал Николай Петрович, наблюдая за Катей. — Теплеет, уже порозовели щеки. Молодец, Эрнест! И я молодец. Нет, я не молодец».
Хмарин ударил по гитарным струнам. Одни подтянул, другие ослабил. Ударил снова. Николай Петрович, почти лишенный слуха, не уловил перемены. Но Эрнест Сергеевич был удовлетворен. Запел:
— «Листья… Вы ветром сорванные с веток, мокрые и улетающие вдаль! Листья, вы с прощальным приветом унесите мою печаль». — Он пробовал себя и гитару. Сказал: — Не то, не то. Начинать надо с любимой. — Перестроился: — «Броня крепка, и танки наши быстры, и наши люди мужества полны…»
— А это не политика? — спросила Ксения.
— Нет! — запальчиво воскликнул он. — Это душа. Она в танке. И башенное нас не подведет!
— Башенное — это что? — спросила Ксения.
— Это пушка, которая в танке. «С пушкой, в душу наведенной, страшен танк, идущий в бой!»
Он спел про трех танкистов и летящих наземь самураев, а потом песню «На войне как на войне», где были щемящие слова: «В танкистской форме, при погонах тебе я больше не жених». Пел он так же удивительно, как и плясал. Гитара страдала, томилась в его руках, декламировала, вещала, переходила на вкрадчивый шепот, на интим, звуки устремлялись ввысь, в звонкую бездонную синь, но не пропадали в ней, не растворялись бесследно, а словно отражались от голубого купола, становясь воздухом, светом, золотом и прохладой осени. Умел, умел он вот так вдруг, неожиданно запасть в душу да и остаться там. Это было видно по Ксении. Она уже тянулась к нему, искала соприкосновения с его плечом, рукой.
— Ну-ка, давай я! — потребовала она.
И Хмарин тотчас настроился на ее голос. Ничего в нем не было особенного, хрипотца была, доверчивость и грусть по несбывшемуся, но вдруг родилась вкрадчивая сила, родился намек, обозначились интересные контуры. И вот уже словно обаяние Нани Брегвадзе снизошло до скромного Чиройлиера, до этих мерно роняющих листья берез, посаженных четверть века назад тоскующей и мятежной славянской душой.
— Великие слова! — сказал Эрнест Сергеевич. И рука его на мгновение обвила талию молодой женщины, а потом вернулась к струнам.
Ксения просияла. Кажется, пришел и ее час. Включилась и Катя. У нее был ровный, сильный голос. Николай Петрович впервые слышал, как она поет, и ему нравилось. Ему нравилось следить, как раскрываются люди, которых он любит. Этим, он знал, и запомнится ему синий-синий день бабьего лета, которое кончается, растворяется в предзимье. Инициативу вновь перехватил Хмарин. Шепелявым, далеко проникающим шепотом он сообщал, имитируя кого-то, кого Николай Петрович не знал:
— «Ревут над городом сирены, и птицы крыльями шуршат, и припортовые царевны к ребятам временным спешат».
Один Носов оставался благодарным слушателем. Не забывал он и о самоваре, опуская в трубу сушнячок.
— Завидую тем, для кого песня — работа, — сказала Катя. — Вообще завидую людям, которые умеют выразить себя в музыке, рисунке, стихах.
— Ого! — улыбнулся Эрнест Сергеевич. — Мне уже завидуют.
— Эрик, будь скромнее, — сказал Носов.
— Правда! Это так важно — уметь выразить себя, воспарить. Это все равно что попасть в неведомые земли. — Катя задумалась. Она ждала, что продолжение дастся ей легко, но этого не случилось. Она как бы споткнулась на бегу, сникла.