— Это какую же позу ты называешь хорошей? — спросил Сократ.
— Ту, с какой ложатся в гроб, — невозмутимо ответил отравитель.
— Надо выпить до дна? — спросил Анаксагор. Он медлил, его охватила тоска, мудрец прощался с друзьями, раня их глазами, полными слёз.
— До дна, — вздохнул отравитель. — Выпей — и всё, — повторил он.
— А если выпить не всё, что будет?
— Тогда холод дойдёт только до колен или до живота. А надо, чтобы дошёл до сердца. Тогда сердце остановится — и всему конец.
— Кто тебе сказал, что с остановкой сердца всему наступает конец? — напустился на отравителя Сократ. — Со смертью не всё кончается, со смертью только начинается подлинная жизнь души — свободная, чистая, не обременённая никакими страстями и заботами.
— Возможно, — не стал возражать Сократу отравитель. — Тогда тем более следует выпить яд сразу и до дна.
Теперь Анаксагор смотрел на Перикла, и он, кажется, знал, о чём философ спрашивает его остановившимся взглядом.
Перикл подошёл к нему и, помня, что яд в чаше отравителя ненастоящий и что смерти не будет, прижался щекой к его щеке и сказал:
— Все любят тебя, все будут помнить о тебе, ты узнаешь об этом, прощай.
Никто не плакал, но и веселья уже не было: хотя друзья прощались с Анаксагором не навсегда, провожали его не на казнь, не на смерть, но впереди всё же была разлука, может быть долгая, а то и вечная: Геродот, как договорились, должен был увезти Анаксагора не в Клазомены, где о нём уже никто не помнил, наверное, а в Лампсак, к своим друзьям, которые могли позаботиться о философе.
Они поочерёдно подходили к нему, целовали в лоб и произносили это грустное слово:
— Прощай.
— Прощайте, друзья, — сказал он. — Если верить Сократу и души наши вечны — то встретимся ещё. Если прав я, то не встретимся никогда. Но и того счастья, что подарили вы мне, достаточно... — Он поднёс чашу к губам и выпил одним духом. Постоял какое-то время в задумчивости, прислушиваясь к своим ощущениям, потом обвёл взглядом друзей, остановил его на отравителе и спросил:
— А можно ли запить твой яд вином?
— Если хочешь, можно, — ответил добрый отравитель. — Пей сколько хочешь — всё равно умрёшь.
— Ты очень развеселил меня, — сказал Анаксагор и потребовал, обратясь к Сократу: — Вина! Хочу запить вином яд, заглушить весельем смерть!
Перикл с тревогой посмотрел на Гиппократа.
— Что делать? — спросил он.
— Ничего, сейчас уснёт навсегда... — зная, что говорит неправду, ответил Гиппократ.
Сократ поднёс Анаксагору чашу вина, тот взял её, но пить не стал, словно услышал тайную мольбу Гиппократа.
— Нет места для вина в животе, — сказал он с сожалением. — Да и пить не хочется. А хочется спать. Это смерть? — спросил он отравителя.
— Раньше я отвечал: да, это смерть. Но твой товарищ сказал: это начало новой жизни. Пусть будет так, как сказал твой товарищ. Как тебя зовут? — спросил Сократа отравитель.
— Сократ, — ответил тот.
— Всё же выпей, — посоветовал Анаксагору отравитель. — Выпей за Сократа, за то, чтобы его слова сбылись.
— За вечную жизнь, — сказал Анаксагор и выпил вино.
Вскоре он лёг на топчан и уснул. Уснул тихо, без слов.
— Он умер, — сказал отравитель, не приблизившись к Анаксагору. — Можете унести его тело — я позволяю. Носилки вам принесёт тюремщик. А вы оставьте вино и всё, что принесли. Стража пропустит вас, услышав имя Анаксагор.
Они устроили ложные похороны, когда взошло солнце, эта раскалённая добела каменная глыба: похоронили пустой гроб.
На похоронах были все: Перикл, Фидий, Полигнот, Протагор, Калликрат, Сократ, родственники и слуги Анаксагора. Не было только Геродота и Гиппократа — вместе с очнувшимся от сна Анаксагором они отдалялись на корабле от берегов Аттики, бросая прощальные взгляды на сунийский храм Посейдона, который ещё долго парил в синем мареве, подобно белой птице.
Аспасия сказала Периклу:
— Если твоя демократия погубит хоть одного философа, её проклянут так же, как и ненавистную всем тиранию.
— Пока я жив, — ответил Перикл, — ни один афинянин не наденет из-за меня чёрный плащ.
Гиппократ вскоре вернулся в Афины, сказал, что Анаксагор не сразу смирился с тем, что остался жив, убежав от неминуемой казни. Лишь на десятый день стал принимать пищу, а на двенадцатый попросил вина, пил целый день, а утром объявил: «Я всех прощаю и буду жить».