— Это правда, — согласился Софокл, но, помолчав, добавил: — А быть может, и нет! Душа воспаряется силою разума, а невежество и глупость губят её. Как вода уходит в песок, так невежественная душа исчезает без следа. А мудрая воспаряет, как птица. Разум — крылья души.
— Что-то ты сегодня много говоришь о воде и птицах, — заметил Сократ. — Будто только что сошёл с корабля. К чему бы это? Нет ли в этом какого-нибудь предсказания?
— Предсказания нет, но объяснение есть: я всё время думаю о Перикле, который стоит на летящем по волнам корабле, устремив взгляд к берегам родной Аттики. Мне кажется, что он возвращается. Посмотри, — толкнул рукой Сократа Софокл. — Вон туда, — указал он подбородком. — Этот молодой торговец скотом тоже, кажется, намеревается произнести тост, — сказал он о Лисикле, который уже стоял с чашей в руке, сойдя со своего ложа. — Сейчас посмеёмся, — предвкушая, что Лисикл непременно скажет какую-нибудь глупость, хохотнул Софокл.
Лисикл и на самом деле произнёс тост. У него был сочный баритон, и сам он был недурен собой, хотя на лице его постоянно читалась заурядность: и улыбка всегда получалась постной, и живости никакой, как на деревянной маске.
— Есть женщины, которые станут свидетельствовать против тебя, Аспасия, — сказал Лисикл, вертя чашу в руках. — Они станут говорить, будто ты водила их к Периклу.
— Вот болван! — выругался Софокл. — Зачем же говорить такое?!
— Подожди, — успокоил его Сократ. — Не совсем он и болван. Тут есть один прекрасный ход, послушаем, воспользуется ли он им.
— Но ты скажешь: «Посмотрите на меня, граждане судьи!» — продолжал Лисикл. — А потом укажешь на свидетельствующих против тебя женщин и добавишь: «А теперь посмотрите на них!» И тут судьи увидят, что ты прекрасна, а женщины всего лишь хороши, как многие женщины, судьи увидят, что ты очаровательна, а другие лишь привлекательны, что ты божественна, а они обыкновенны, что ты молния, а они лишь отблеск угасающего костра. Далее ты скажешь: «Если бы вам предложили выбрать между мною и ими, кого бы вы выбрали? Вы выбрали бы прекрасную, очаровательную, божественную, подобную молнии. Почему же вы думаете, что Перикл предпочёл бы этих женщин мне? Вы очень ошибаетесь, граждане судьи. Истцы думают, что вы слепы!»
— Вот видишь, — сказал Софоклу Сократ, воспользовавшись короткой паузой в речи Лисикла. — Он нашёл прекрасный ход. Клянусь собакой, что Аспасия сделает из него со временем отличного оратора.
Лисикл, словно в подтверждение слов Сократа, продолжал уверенно — гости внимательно слушали его и тем добавляли ему смелости:
— Ксенофонт Коринфский, который много лет назад был победителем на Великих играх в Олимпии, подарил храму Афродиты сотню прекрасных девушек — в преддверии борьбы. Другой коринфянин Махон, тоже победитель игр, подарил храму лишь одну девушку. Когда Махону сказали, что он скуп, что боги не подарят ему победу в Олимпии, так как он подарил только одну девушку, а не сотню, как Ксенофонт, Махон ответил, что одна его девушка стоит сотни Ксенофонта. Ксенофонта оскорбили слова Махона, и он подал на него жалобу в суд. Судьи во время разбирательства велели привести сотню девушек Ксенофонта и одну девушку Махона. Все они были красавицами. Судьи спросили Махона: «Чем же ты докажешь, что одна твоя девушка стоит сотни девушек Ксенофонта?» Махон ответил: «Я утверждаю, что даже не вся моя девушка, а только одна её часть стоит всех девушек Ксенофонта». — «Докажи!» — потребовали судьи. И тогда Махон велел своей красавице обнажить грудь. Судьи закрыли глаза, так как боялись ослепнуть от несказанной красоты, а девушки Ксенофонта с криками разбежались, поняв, что не смогут соперничать с девушкой Махона.
— Уж не предложит ли он Аспасии обнажить перед судьями свою ослепительную грудь? — хихикнул Софокл.
Лисикл сказал в завершение своего тоста:
— Прекрасную женщину любят боги и не велят её карать, прекрасную женщину любит муж и не станет изменять ей с дурнушками. За прекрасную Аспасию!
Молодые поэты прыгали на ложах, поливали себя вином и восторженно орали.
Распорядитель пира и главный эконом дома Эвангел призвал их к спокойствию и подарил им венки из ночных фиалок, которые, как известно, смиряют буйство и навевают на пирующих мечтательную дрёму.
Проснулся Продик. Слуги подали ему мокрое полотенце, он вытер лицо, прокашлялся — громким кашлем он обратил на себя внимание гостей — и сказал ещё более низким голосом, чем прежде: