Уже к вечеру Сократ узнал, что его отряд остаётся в Халкиде для гарнизонной службы.
Он решил тотчас же поговорить с Периклом, но не смог повидать его: в дом, в котором остановился Перикл, охрана не впустила его, заявив, что Перикл устал и приказал до утра никого к нему не пропускать.
— Он разрушил все мои планы, — пожаловался Сократ Критону. — Гарнизонная служба может продлиться и год и два, а я пообещал Мирто, что женюсь на ней до наступления осенних холодов.
— Чем осенние холода могут повредить твоей женитьбе? — ответил шуткой на его жалобу Критон. — Холод, как известно, вынуждает нас ещё теснее прижиматься к тёплому женскому телу.
Сократ, казалось, пропустил слова Критона мимо ушей и продолжал:
— К тому же он обещал, что пойдёт вместе со мной к юной гетере Аспасии, которую ты видел у Феодоты.
— А это тебе зачем? — удивился Критон. — Зачем вести к гетере, которая тебе нравится, ещё кого-то из друзей?
— Ты бесчувственный человек, — заключил Сократ. — В холод мои члены становятся вялыми и малоподвижными, в холод я испытываю лишь одно желание — выпить как можно больше согревающего вина. Это во-первых. Во-вторых, я намерен спасти Перикла от душевного ожесточения. Ты слышал, что он говорил сегодня перед халкидянами: он сказал, что превращает их в послушных рабов афинян и что каждый халкидянин должен доносить на другого халкидянина, если тот замыслит что-либо против Афин, отныне афиняне по своему произволу будут решать, подлежит ли халкидянин за свои действия изгнанию, смертной казни или лишению гражданской чести, что хуже изгнания и смертной казни... Теперь я спрошу тебя, Критон, за что Перикл так унизил халкидян? И отвечу: за то, что они отказались вносить форос в делосскую казну, откуда Афины черпали деньги для войны с персами, защищая всех своих союзников. Но войны с персами давно нет, они не нападают ни на Афины, ни на союзные города, которые почему-то продолжают вносить деньги в делосскую казну.
— Остановись, — попросил Сократа Критон. — Твои слова, думаю, очень не понравились бы Периклу. А если ты произнесёшь их перед халкидянами, Перикл прикажет казнить тебя — ведь здесь идёт война и ты всего лишь солдат.
— Вот! — поднял указательный палец Сократ. — Ты сам подтвердил, что Перикл ожесточился душой и что он сможет казнить даже меня, своего друга.
— Я думаю... — Критон хотел сказать, что Сократ слишком много мнит о себе, называясь другом Перикла, но Сократ не дал ему договорить.
— Молчи! — потребовал Сократ. — И вникни в суть моего замысла: я хочу, чтобы Перикл влюбился, чтобы сердце его расцвело от этого сладкого чувства, чтобы он понял, как дороги могут быть друг другу люди и как может быть ужасна потеря, когда они лишатся друг друга, как много в жизни иного смысла, кроме того, что содержит в себе власть и подчинение, как много счастья в разделённой любви, а не только в победе и как нужно беречь всех, кто живёт одновременно и рядом с тобой, не только для них беречь, для их благополучия, и не столько для них, но и для себя. Для себя — прежде всего. Тогда многое изменится в Афинах и во всём мире, Критон.
— Это что-то новое в твоих мыслях, Сократ. Прежде ты делил весь мир на мудрецов и глупцов, на умных и невежд и считал, что всё зло — в глупости и невежестве, что глупые и невежественные достойны не только осмеяния, но и принуждения, ограничения их прав. Халкида затеяла бунт по глупости, по невежеству — так ты сказал бы ранее. И заслуживает кары. Потому что светоч мира — это Афины, а все враги Афин выползают из тьмы. Что-то изменилось, Сократ?
— Я люблю Мирто, — сказал Сократ, зажмурив глаза. — Я преисполнен нежности к ней. Я сгораю от желания поскорее жениться. И будь Перикл влюблён в Аспасию, он понял бы меня, он понял бы, почему я не могу оставаться в гарнизоне Халкиды, которая Афинам если и нужна, то как друг, а не как раб.
— Бедный, бедный Сократ, — пожалел друга Критон. — Я никогда не видел тебя таким. Но вот что ты забыл: влюблённый властитель выполняет волю не народа, и даже не свою, а волю возлюбленной... Ладно, — сказал он, помолчав. — Утром я пойду к Периклу вместе с тобой. Попробуем уговорить его, чтобы он, нарушив воинские правила, отпустил тебя в Афины к твоей голубке Мирто.