— Завтра — Народное собрание, где я должен буду отчитаться о деньгах, которые ты передал Клеандриду и Плистоанакту. И если Народное собрание не осудит меня за подкуп спартанцев, я предложу ему закон о гражданстве: гражданином Афин считается только тот, кто рождён в браке афинянином и афинянкой.
— Зачем тебе этот закон? — спросил Сократ.
— Чтобы справедливо разделить пшеницу, которую царь Инар прислал нам из Египта, — чтобы она досталась только гражданам Афин — и ни медимна тем, кто примазался к афинскому гражданству.
— Стало быть, я получу свою пшеницу, поскольку и мой отец Софрониск, и мать Фенарета — афиняне, из дема Алопеки... Но не об этом речь, — спохватился Сократ, — не об этом же речь! Собрание не осудит тебя за подкуп спартанцев, утвердит твой закон о гражданстве ещё задолго до захода солнца, ты успеешь надеть свой лучший наряд, умаститься благовониями и отправиться — я зайду за тобой! — к Аспасии. Завтра там будут только твои друзья, я это знаю. Это удивительно, но у Аспасии собираются только твои друзья.
— Да? — удивился Перикл.
— Да! — подтвердил Сократ. — И жертвуют ей большие деньги, чтобы в доме её ни в чём не было недостатка.
— Значит, и я должен буду принести ей деньги? — нахмурился Перикл: он не любил бросать деньги на ветер, деньгам в его доме вёлся строгий учёт, и вообще всем расходам. Эвангел, его эконом, следил за тем, чтобы продукты покупались только в необходимом количестве и не самые дорогие. А те, что запасали впрок — масло, соления, мёд, чеснок, фрукты, — отпускал поварам по установленным меркам. Такой порядок завёл сам Перикл, когда после смерти отца стал главою дома. Имения его были небогаты, да он и не старался путём выгодных сделок прибавить к ним что-либо, считая, что умеренный достаток, середина между богатством и бедностью, наилучшее. «Ни прибавлять к отцовскому наследству, ни убавлять что-либо от него я не намерен», — говорил он Эвангелу и детям, не позволял приобретать предметы роскоши, принимать дорогие подарки и участвовать в каких-либо предосудительных, с его точки зрения, сделках. Свадьбу старшему сыну Ксантиппу устроил скромную и содержание назначил такое же, как и себе, младшего сына Парала не посылал к модным учителям, которые заламывают за обучение баснословные цены, будто каждое слово их отлито из золота, грамоту и науку жизни преподавал ему сам, в остальном доверял его Анаксагору, своему учителю. Никогда не тратил деньги на гетер — такой статьи расходов в его доме не было.
— Я уплачу за тебя Аспасии, — сказал Сократ и добавил, смеясь: — Ты дашь мне деньги, а я уплачу.
Перикл давно привык к колкостям Сократа, научился как бы не замечать их, пропустил мимо ушей слова Сократа и на этот раз, спросил:
— Сколько же нужно денег?
— Столько, сколько даст тебе Эвангел, — хохоча, ответил Сократ.
Народное собрание было назначено на Пниксе, на лысом каменном холме, куда ещё во времена Демосфена затащили огромную известняковую глыбу и высекли из неё трибуну — пять ступенек вели в нишу, где была площадка для ног из деревянных досок и доски на подлокотниках. Трибуна защищала оратора спереди и с боков, если бы граждане Афин собрались забросать его гнилыми яблоками, а то, чего доброго, и камнями, которые они подбирали с земли, поднимаясь на Пникс. Правда, во времена Кимона решением Народного собрания бросание в оратора камнями или чем-либо другим было запрещено после того, как одному незадачливому говоруну выбили камнем глаз — голову говорящего каменная трибуна всё-таки не защищает.
Перикл поднялся на трибуну лишь после того, как был утверждён закон о гражданстве — представленный собранию эпистатом Совета Пятисот, он был принят без пререканий, — одобрена клятва афинян, их обязательства по отношению к покорённым эвбейцам, назначены сроки докимасии, проверки на право получения присланной из Египта пшеницы уже в соответствии с новым законом о гражданстве — решено было разделить пшеницу только между гражданами Афин.
День был светлый, тихий. Череда белых облаков тянулась от горизонта со стороны Саронийского залива, то наползая на солнце, то открывая его, не давая ему разъяриться в полную силу и выжечь прохладу, свежесть, которой дышал залив. Народ был бодр и добр — его не донимала жара, не мучила жажда и духота, оттого решения принимались быстро, без перепалок и лишних речей.