Едва достигнув Камня, с которого имели обыкновение выступать вожди и ораторы, граждане рассаживались по ближним скалам, ища места поукромнее, защищённые от ветра, но откуда был бы всё-таки хорошо виден Камень и слышны речи выступающих, тут же разворачивали свои узелки и раскрывали корзинки, принимались завтракать и согревать себя вином, болтая друг с другом обо всём, что приходило на ум: о дожде, конечно, о холодном ветре, о ценах на рыбу и овощи, о Перикле, о Фукидиде, о мире с Лакедемоном, о проклятых персах, из-за которых нет ни дня покоя в Элладе, о гетерах, которые почему-то дорожают с наступлением осени, и, естественно, о болезнях, а уж коль о болезнях, то и о лекарствах, и о признаках, свойственных разным заболеваниям, о которых надо судить по зуду, по слезам, по испражнениям, по мокроте и рвоте, а ещё по тому, обилен ли пот, каков озноб, каковы кашель, чихание, икота, дыхание, отрыжка, насколько шумны или бесшумны ветры, есть ли кровотечения, геморрои. Не забывали вспоминать про чудеса, происходящие с больными в храме Асклепия в Эпидавре, про знаменитого целителя Гиппократа, который приехал в Афины с Коса и к которому трудно попасть из-за огромной очереди больных, записавшихся к нему на приём, о дурном лечении в общественных больницах...
Как только афинянин появляется на Пниксе, он из умного и здравомыслящего человека превращается в ротозея. Теперь ему только и нужно, кажется, чтобы покричать, пошуметь, поаплодировать, посвистеть, затеять бучу, вызвать гнев стражников, охраняющих порядок на собрании, сцепиться с ними, чтобы потом рассказывать всем друзьям и знакомым, как ловко он вырвался из их рук, а то и двинул двум-трём стражникам в ухо. Разве не герой? Герой! Вот и синяки по всему телу свидетельствуют о том же.
Афинянина на Пниксе можно заставить думать что угодно, если умеешь смирять его заносчивость до робости или внушать отвагу, когда его охватывает беспричинный страх, но никогда не льстить ему. Афинянин, если он не испытывает ни робости, ни воодушевления, озабочен только своими удовольствиями, а потому слушает лишь тех ораторов, которые потакают его страстям и готовы угождать им. Он неумолим в своей мести и слеп в доверии. Почувствовав свою власть над другими, он никогда уже не уступает её без боя. Увидев в другом тирана, он сам готов стать тираном, чтобы одолеть его.
И если афинянин не говорит о погоде, о ценах, о болезнях, то непременно — о заговоре тиранов. Подозрения в тирании возбуждают все — бедные, богатые, добрые, злые, честные и бесчестные, смелые и трусы, молодые и старые. И все вожди, конечно, — вожди ремесленников, торговцев, земледельцев, аристократов, военачальники, ораторы, философы, — все, на ком афиняне невольно задерживали свой взор: ты выделяешься из толпы, стало быть, ты хочешь стать тираном. Но настоящим тираном в Афинах всегда остаётся толпа, если ею не управлять умом и силой, доводами разума и властью законов.
Перикл это знает. И Фукидид это знает. И толпа это знает, вернее, каждый человек в толпе, но, собравшись в одно, она думает так, как думает её вождь. Вождь — голова толпы. Её заносчивость, возбуждающая несвоевременную отвагу, смиряется до робости гневом вождя, её страх, ведущий к неоправданной робости, устраняется внушением отваги.
В этот дождливый и холодный день афиняне были нетерпеливы и заносчивы, ибо страдали от дождя и холода по вине вождей, позвавших их на Пникс, на эти холодные и мокрые камни.
Эпистат Совета Пятисот, когда стражники добились порядка и тишины на Пниксе, сказал:
— Рассмотрено и предлагается на ваш суд дело о поражении наших войск в Египте, о разгроме нашей военной экспедиции, о гибели воинов, о денежных затратах на эту экспедицию, о преждевременном отъезде из Египта главнокомандующего экспедицией стратега Перикла, сына Ксантиппа. Дело рассмотрено по заявлению Фукидида, сына Милисия. Вам решать, кто первый выйдет на трибуну, Перикл или Фукидид.
— Фукидид! — заорало Собрание. — Пусть первым говорит Фукидид!
Он говорил долго, умно и убедительно, ничего не упустил из того, как складывалась экспедиция в Египет, сколько ушло кораблей, сколько отплыло солдат, сколько было потрачено денег из союзной казны, как были одержаны победы в Египте и как всё закончилось поражением, сколько вернулось кораблей и солдат и кто виноват в провале экспедиции. Виноватым, по его мнению, был, конечно, Перикл.