Перикл предложил осушить чаши — за живой храм. Руки пирующих, держа наполненные чаши, дружно взметнулись вверх, со всех сторон послышались одобрительные возгласы:
— Слава геометрии!
— Слава Фидию, Иктину и Калликрату!
— Слава Аспасии!!
Последний возглас — «Слава Аспасии!» — принадлежал Гиппократу. Это было справедливо — поставить в один ряд геометра, ваятеля, архитекторов и Аспасию: благодаря им тайные законы прекрасного обрели словесную форму, истолкование и, стало быть, право на жизнь, право воплотиться в Парфеноне.
— И Периклу слава! — добавил Сократ, когда чаши были уже подняты. И это тоже было справедливо: волей Перикла только и могла воплотиться красота Парфенона. Это понимал не один Сократ, но и все другие гости. Сократ же, провозглашая тост в честь Перикла, подумал не только о справедливости, но и о том, чтобы утешить Перикла: то, что имя Аспасии прозвучало из уст Гиппократа, молодого косского лекаря, явно не понравилось Периклу — он бросил на него недовольный взгляд уязвлённого ревнивца, хотя и попытался потом скрыть это за весёлой улыбкой.
— Скажи, Гиппократ, если у человека болят и портятся зубы, это признак болезни? — как бы невзначай спросил Сократ и тем перевёл разговор на другую тему: все, поставив чаши, прислушались к его вопросу и теперь ждали, что ответит Гиппократ.
Гиппократу, кажется, понравилось, что Сократ обратился к нему и таким образом обратил на него внимание хозяев дома и их гостей, — Гиппократ был честолюбив и приехал в Афины, может быть, лишь ради удовлетворения этого чувства: кто славен в Афинах, тот славен во всей Элладе.
— Да, это признак болезни, — громче, чем следовало, ответил Сократу Гиппократ, будто обрадовался, что с кем-то приключилась эта болезнь.
— А если выпадают волосы на голове и человек, подобно мне, становится лысым — это тоже признак болезни? — задал новый вопрос Сократ.
— Несомненно, Сократ.
— А если человек начинает плохо видеть и у него слезятся глаза?
— Это тоже болезнь. — Гиппократ сошёл с ложа и теперь стоял, повернувшись к Сократу, готовый отвечать и на другие его вопросы.
— А если человек слабеет и у него становится дряблым тело — это болезнь? — развеселился чему-то Сократ и, посмеиваясь, приподнялся на ложе, обмахиваясь снятым с головы фиалковым венком.
— Ты намерен перечислить все болезни? — тоже повеселел Гиппократ.
— Нет. Но твой вопрос — это твой ответ: слабость и дряблость тела — болезнь. Так?
— Так, — согласился Гиппократ.
— Болят суставы...
— Болезнь, — не дав Сократу закончить вопрос, ответил Гиппократ.
— Человеку трудно разогнуться в пояснице...
— Болезнь...
— Он кашляет и худеет...
— Болезнь. Будет ли конец твоим вопросам? — спросил Гиппократ.
— А вот и конец, последний вопрос: от всех этих болезней человека можно излечить?
— Можно.
— Очень хорошо! — Сократ захлопал в ладоши, другие последовали его примеру, полагая, вероятно, что все эти аплодисменты — в похвалу Гиппократу, который может избавить человека от всех перечисленных Сократом недугов. Сократ, перестав хлопать, сказал: — Я перечислил те болячки, которыми сопровождается наступление старости: выпадают зубы, слепнут глаза, человек лысеет, тело его слабеет и дрябнет, болят суставы и ломит поясницу... Станешь ли ты утверждать, Гиппократ, что это не так?
— Да, это так, — согласился Гиппократ, уже догадываясь, какую ловушку подготовил для него этот пучеглазый и курносый философ.
— Ты сказал, — продолжил Сократ, — что можешь избавить человека от всех перечисленных мною болезней. Сказал?