И он встретил меня в запыленной «Ниве» и повез было в свой ДСМ, но по дороге, не умолкая, убеждал отправиться немедля к Бедуле, и ведь уговорил!
Через пару часов мы уже пили пиво в поезде. Женя, не давая мне вставить словечко, красочно описывал все прелести его сельской жизни, рассказывал о колхозном Доме культуры, в котором функционирует настоящая музыкальная школа, где учатся даже дети, приезжающие специально из Бреста, для оформления которого занавес ткали в Иваново, светильники чеканили в Армении, а мебель заказывали и везли из Эстонии. И вообще, по его мнению, мне надо завязывать со своей кочевой жизнью театрального автора-«многостаночника» и сосредоточиться на создании в этом колхозе невиданного творческого центра, который, с учетом еще и близости Беловежской Пущи, конечно же, потрясет человечество. Чуть забегая вперед, скажу, что впоследствии я вполне серьезно обдумывал такой поворот в моей жизни. Это было, когда в очередной мой приезд к Бедуле мне устроили шикарное сорокалетие: в каминном зале с розовым мрамором. И к застолью даже было доставлено несколько бутылок любимого мною ликера «Вана Таллин» и рижского бальзама, причем Женька уверял, что за этими питейными чудесами они с Владимиром Леонтьевичем специально посылали человека в Прибалтику, и я ведь поверил.
Как-то мы встречали в Женькином поместье Новый Год. Он повез нас на машине показывать выстроенную по его проекту баньку, из которой, с ее второго(!) этажа, можно было по деревянному желобу, с гарантией безопасности движения, съехать на обнаженном копчике прямо в речку.
По дороге обратно он увидел, как двое сельчан несут по елке. Тут же остановил машину и пошел их отчитывать, с присущим ему темпераментом, за то, что срубили деревца без его разрешения.
Сельчане виновато молчали, я пошел их выгораживать и тоже получил свою порцию упреков. Идя уже за Будильником к машине, я повернулся к сельчанам и подбадривающе подмигнул им. Один из них понял это по-своему и сказал: «Нельзя, — и уважительно указал на Будильника. — Хозяин».
Энергетике Будильника могли бы позавидовать многие первостроители и первооткрыватели, и в немалой мере этому способствовала его уверенность в своих силах (что мною наблюдалось не раз и не два). Порой эта уверенность так «зашкаливала», что в результате возникали ситуации, вызывавшие у меня (и полагаю, не только у меня!) существенное раздражение (как правило, самим же Будильником оно тут же сводилось на нет).
Когда на радиостанции «Юность» был организован радиотеатр, мне предложили написать пьесу для него. В поисках материала я первым делом обратился к Женьке (он тогда работал в газете), и он оперативно выдал мне тему и адрес: строительство нефтеперегонного завода в Новополоцке. И тут же договорился в своей редакции о собственной командировке туда, поэтому уже через неделю мы с ним любовались Западной Двиной.
Конфликт случился неожиданно, в общем-то по пустячному поводу, но ситуация очень быстро накалилась до такой степени, что Женьке стало мало словесных излияний в мой адрес, и он стал размахивать руками возле моего носа. Когда мне это надоело, я поинтересовался: «Ну, и долго ты будешь выеживаться? Жду не дождусь, когда ты мне врежешь». При этом я довольно внимательно следил за его движениями, и когда он обозначил выпад, я чуть заметно уклонился и подставил под предполагаемый удар блок. Будильник застыл. Потом неожиданно сел и расхохотался...
— Ну? — спросил я. — И все?
— Ага, — заявил он, — Я же не дурак, чтобы связываться с таким амбалом, да еще боксером с весом больше моего?!
— Логично... Значит, мир.
— И дружба.
И мы начали работать.
А работать с ним было всегда интересно, он вообще к литературному «ремеслу» относился более чем обстоятельно. Старался предмет изучить изнутри, досконально разобраться в комплексе проблем, не пропускал ни одной коллизии, ни одной существенной детали.
Сейчас я думаю, что ему было необходимо самому создавать события, делать дела, которые бы своей яркостью, своим масштабом могли заинтересовать журналиста его класса; и сам реальный созидательный процесс для него был сродни журналистской работе, только здесь он как бы фиксировал свои мысли и образы не пишущей машинкой, а реальными делами.
И при всем этом я постоянно ощущал в нем глубоко спрятанную лирическую природу. Особенно это чувствовалось там, у речки Птичь, на бережочке которой нам случалось сидеть почти молча. Изредка переговариваясь о каких-то совсем незначительных вещах.
Я посвятил ему стихи: