Нина получила место библиотекарши в гимназии. Тогда в одном здании учились и мальчики, и девочки. Многие, когда брали книги, любили разговаривать с Ниной, у нее установились дружеские отношения с детьми.
При библиотеке открылся литературно-музыкальный кружок, устраивались вечера в память композиторов и писателей. Очень дружно и весело работали. К суровой пермской зиме мы не сразу приспособились. Старожилы нас предупреждали, что когда мороз с ветром, чтобы мы тепло одевались и мазали лицо, щеки и уши гусиным жиром. Когда бывал мороз градусов 25 по Реомюру, мы говорили — да это и в Москве. «Не говорите, — отвечали нам, — это в городе, а на Каме с ветром наверно уж 40 градусов». Пошли на набережную, вдруг вижу — у Нины уши совсем побелели от мороза. Стал ей растирать уши варежками, но они у нее довольно долго еще пухли и болели. С тех пор в сильные морозы намазывали лицо гусиным жиром.
В Перми я, можно сказать, вернулся к церкви. Во время моего студенчества в Москве и позже до 1917 года я как-то отошел от религии и церкви, хотя и не сделался атеистом и почти всегда ходил на 12 Евангелий и на Пасхальную заутреню. Нина же выросла в среде религиозных и церковных семей и от церкви не уходила, ходила на многие службы, особенно на Страстной неделе и на Пасху. Но и ее религиозное чувство стало к 1917 году менее горячо.
Вероятно, большевистский переворот обратил меня к церкви и оживил Нинино религиозное чувство. Из наших московских друзей так было и с Наташей и Аней Шаховскими. У Миши еще до революции началось тяготение от еврейства к православию, но он не хотел креститься, пока еврейство было бесправно. Теперь Миша счел для себя морально возможным креститься (позже он женился на Наташе Шаховской и стал священником). Мишины письма к нам в Пермь поддерживали и нас в возвращении к церкви.
Пермь была религиозным городом. Архиепископ Андроник был верующим человеком и хорошо совершал церковные службы. Хорошо служили и в других церквах. Наш домохозяин Вечтомов был любителем и знатоком церковных служб, и мы с ним часто ходили в церковь. Кажется, в первый раз в жизни я был на Страстной неделе на утрени Великой субботы, которая в Перми совершалась в два часа ночи. На Богоявление (6 января) совершался большой крестный ход из Перми в рабочее предместье — Егошиху, где на ручье устраивалось водосвятие; при нас, несмотря на большевистский режим, был
101
многолюдный и торжественный крестный ход на Егошиху, мы тоже ходили. Большевики не вмешивались.
Не помню точно, когда это было — кажется, еще в декабре 1917 года (а может быть, уже в январе 1918 года) в Перми некоторое время в Королёвских номерах жил инкогнито великий князь Михаил Александрович. Раз мы с Ниной пришли на всенощную в одну из пермских церквей и заметили (не сразу), что в стороне от других стоит Михаил Александрович и, очевидно, его адъютант (оба в штатском). В церкви было необычно много так называемых салопниц (богомольных купчих или богатых мещанок в салопах). Служба еще не кончилась, как несколько их подошли ко мне (не знаю, почему они именно ко мне обратились) и сказали: «Видишь сколько нас здесь? Мы великого князя не выдадим. Веди нас на помощь ему». Я ответил: «Да что же мы можем сделать? Ему легче уехать и скрыться одному». Вскоре великий князь уехал в сопровождении офицера, который (как рассказывали потом) взялся его вывезти через Сибирь на Дальний Восток, но вместо того предал его, и большевики его расстреляли.
Вероятно, вскоре по издании декрета об отделении Церкви от государства и в связи с этим о конфискации церковного имущества и сдаче в наем церквей обществам верующих (прихожанам) архиепископ Андроник произнес в соборе резкую проповедь против советского правительства. О его намерении заранее сделалось известным. Верующие собрались на службу в большем, чем обычно, количестве, чтобы предотвратить предполагавшийся арест владыки. Мы с Ниной были в церкви. Большевики не решились арестовать Андроника при выходе его из церкви, но арестовали по возвращении его в архиерейский дом. Владыка Андроник наложил интердикт на все церковные службы и требы в его епархии. Большевики посадили Андроника в тюрьму, а позже убили (убили, вероятно, уже после нашего отъезда из Перми, так как там мы об этом не слышали).
Кажется, в мае 1918 года друзья меня предупредили, что Чека собирается меня арестовать. Большевистский административный аппарат еще не был как следует налажен — все делалось, так сказать, кустарным способом. Пермским интеллигентам удалось устроить своего человека под видом служащего Чека. Ему и удалось многих предупредить. Мы с Ниной решили на лето поехать в какую-нибудь глухую деревню в пермском уезде, чтобы так укрыться на некоторое время. По чьему-то совету выбрали для этого деревушку Быковку, затерянную в лесах, но с небольшим пространством распаханной земли